Позвонить Марине и сказать об этом она не смогла. Набирала номер несколько раз — и откладывала телефон. Как это вообще говорится вслух? «Доченька, оставь денег на детей»? Марина сразу обидится. Или расстроится. Или, хуже всего, переведёт какую-то сумму с таким видом, будто мама попрошайничает, — и это унижение будет стоить дороже любых денег.
Марина тоже молчала. Ни разу за всё лето не спросила, как обстоит с деньгами, не предложила перевести на продукты. Звонила через день, разговаривала с детьми, спрашивала маму: «Как вы там?» — и мама отвечала: «Всё хорошо, не переживай». И всё.
Они обе делали вид, что этой темы не существует.
***
В августе случилось то, что окончательно вымотало Валентину.
Миша поспорил с соседским мальчиком — из-за чего именно, она так и не разобралась — и в пылу спора бросил камень в сторону забора. Камень перелетел и угодил в горшок с геранью на подоконнике первого этажа. Горшок разбился. Соседка, Антонина Петровна, пришла разбираться лично.
— Ваш внук, ваша ответственность, — сказала она в дверях, глядя мимо Валентины в квартиру, откуда доносился топот и смех. — Горшок был ещё от матери. Памятный.
Валентина извинялась долго и искренне. Миша тоже извинился — правда, с таким видом, будто делал большое одолжение. Горшок был куплен новый, герань пересажена, мир восстановлен. Но осадок остался.
Вечером Валентина позвонила Марине и рассказала про горшок — осторожно, без лишних подробностей, больше как смешную историю.
— Ой, мам, ну это же дети, — засмеялась Марина. — Ты не переживай. Миш, ты зачем камень бросал? — крикнула она куда-то в сторону. — Миша говорит, что не специально, — сообщила она маме. — Ты там построже с ними, не пускай их на улицу одних.
Валентина помолчала.
— Да, Марин. Буду строже.
Положила трубку и подумала, что «строже» — это значит ходить с ними, следить, не отпускать. То есть ещё меньше времени для себя. Она вышла на балкон, постояла, глядя на вечерний двор. Где-то внизу смеялись дети — её внуки, между прочим. И она не могла объяснить себе, почему этот смех сейчас так раздражает.
Дети уехали в конце августа. Марина забрала их по дороге с моря, где отдыхала с мужем последние две недели августа. Прилетела загорелая, весёлая, привезла маме платок и коробку турецких сладостей.
— Мама, ты просто молодец, — сказала она, обнимая Валентину. — Они так счастливы у тебя. Ты даже не представляешь, как мы с Антоном отдохнули. Настоящий отпуск впервые за три года!
Валентина улыбнулась и обняла дочь.
— Я рада, доченька.
Когда они уехали, она легла на диван и не вставала до вечера. Просто лежала и смотрела в потолок. Тишина была такой полной, такой физически ощутимой, что казалось — можно взять её в руки.
***
И вот теперь март. Телефон лежит на столе, чайник давно вскипел и выключился.
Валентина думала о том, что июль и август — это два месяца. Шестьдесят с лишним дней. Она пыталась вспомнить хоть что-то хорошее из прошлого лета — и находила. Находила Полинины рассказы про будущих котов и собак. То, как Миша однажды сам вымыл посуду и стоял с гордым видом, ждал похвалы. И даже Егора, который под конец лета привык засыпать у неё на коленях под сказку — тяжёлый, тёплый, с мокрыми после купания кудрями.
Всё это было. Это было по-настоящему.
Но была и такая усталость, какой она не знала, наверное, с тех пор, как сама растила Марину в одиночку после развода.
Она написала подруге: «Зин, можешь поговорить?»
Зинаида перезвонила через минуту.
— Марина снова хочет детей на лето привезти, — сказала Валентина без предисловий.
— Ну и как ты?
— Не хочу.
Она сама удивилась тому, как легко это произнеслось вслух — подруге, а не дочери.
— Так и скажи ей.
— Как я ей скажу, Зин? Она решит, что я не люблю внуков.
— Ты их любишь?
— Люблю, конечно.
— Но не хочешь два месяца одна с тремя детьми сидеть?
— Я устаю так, что потом месяц прийти в себя не могу. И деньги... — Валентина запнулась.
— Что деньги?
