Постепенно давление усиливалось. Саша начал намекать на детей всё чаще, рисовать картины их будущей жизни — собственный дом, детская комната, спокойствие без чужих взглядов. Оля, мечтавшая о материнстве, всё сильнее склонялась к тому, чтобы убедить мать пойти на уступки.
Несколько месяцев прошли в напряжённых разговорах между Олей и Ириной Сергеевной. Мать продолжала настаивать на своей позиции, предлагая компромисс — снять собственное жильё на доход от второй квартиры, не продавая её, или подождать, пока Саша найдёт стабильную работу.
— Если он действительно хочет содержать семью, пусть найдёт постоянную работу, — говорила Ирина Сергеевна. — Я не против помощи, но не в форме отказа от собственности.
Оля передавала эти слова Саше, и каждый раз он реагировал одинаково — с горечью, с упрёками, с долгими монологами о собственной несостоятельности в глазах её семьи. Он рассказывал, как тяжело ему просыпаться каждое утро в чужом доме, как стыдно перед бабушкой Оли, которая, хоть и добра к нему, всё равно остаётся хозяйкой территории, на которую он не имеет права.
— Я понимаю, что ты любишь меня, — говорил он однажды ночью, обнимая Олю. — Но иногда мне кажется, что ты выбираешь между мной и матерью. И ты всё время выбираешь её.
— Это неправда, Саша! Я люблю тебя!
— Тогда докажи это. Не мне — себе. Если ты действительно хочешь семью, найди способ убедить мать. Ради нас. Ради будущих детей.
Эти слова застревали в груди Оли, словно крюк, тянущий её всё дальше от здравого смысла. Она начала избегать разговоров с матерью на другие темы, чувствуя постоянное внутреннее напряжение между людьми, которых любила.
А потом случился тот вечер с дождём.
Оля шла домой после работы, размышляя о новом разговоре с матерью, который состоялся накануне. Ирина Сергеевна, видя упорство дочери, предложила последний компромисс — обратиться к юристу, оформить будущую квартиру так, чтобы доля Саши была защищена брачным договором в случае инвестиций матери. Это казалось разумным выходом, и Оля шла домой с лёгким сердцем, готовая обсудить это с мужем.
Решила сделать небольшой крюк через книжный — хотела купить Саше сборник стихов, который он давно искал для подготовки к очередным пробам. И там, у входа в магазин, увидела его — с другой женщиной, целующейся так, будто между ними не было ничего нового, ничего случайного.
Дальше — та сцена, с которой начался рассказ. Крик, дождь, оправдания.
— Думаешь, легко жить так, как мы живём? — повторял Саша, стоя перед ней мокрый и спокойный, будто это она была виновата во всём. — Я чувствую себя нежеланным зятем в доме твоей матери. Никто не хочет решать вопрос с жильём. Ты сама довела меня до этого срыва.
Оля смотрела на него, и впервые за полтора года туман любви начал рассеиваться. Она вдруг увидела всю картину целиком — не глазами влюблённой женщины, а глазами человека, способного анализировать факты: муж, который месяцами не работал, требовал продажи материнской квартиры, манипулировал её чувством вины, а теперь, попавшись на измене, обвинял её саму в собственном предательстве.
— Ты сейчас серьёзно? — её голос дрожал, но уже не от слабости — от прорвавшейся ясности. — Ты целовался с другой и говоришь, что это я виновата?
— А кто, если не ты? — Саша развёл руками, продолжая играть роль жертвы обстоятельств. — Я живу в постоянном стрессе. Меня не принимают в твоей семье. Вопрос с жильём не решается. Чего ты хотела, что я буду терпеть вечно?
В этот момент что-то внутри Оли окончательно щёлкнуло, оборвалось — последняя нить иллюзии, которая держала её рядом с этим человеком.
— Ты прав, — сказала она неожиданно спокойно. — Я тоже устала терпеть. Только не из-за жилья, Саша. Из-за тебя.
Она развернулась и пошла прочь, оставляя его стоять под дождём с растерянным лицом — впервые без сценария, впервые без готового ответа.
