— Ты доводишь меня до этого, — сказал он спокойно, будто констатировал факт о погоде. — Думаешь, легко жить так, как мы живём? Я чувствую себя гостем в собственном доме. Твоя мать смотрит на меня как на квартиранта, которого не звали. А ты — пальцем не пошевелила, чтобы это изменить.
Оля стояла, чувствуя, как дождь смешивается со слезами, и думала: как, как она дошла до того, что слушает оправдания изменника и почти соглашается, что виновата сама?
Но обо всём этом — позже. Сначала нужно вернуться на полтора года назад, в тот вечер, когда она впервые увидела Сашу.
Город, в котором Оля родилась и жила, был большим и шумным. Именно поэтому Оля так ценила свой дом. Просторную квартиру, оставшуюся от прабабушки, в которой теперь жили три женщины: бабушка, мама и сама Оля. Высокие потолки, лепнина, окна на старый бульвар — это место хранило память нескольких поколений.
Мама, Ирина Сергеевна, была женщиной строгой, но справедливой. После развода с отцом Оли она поднимала дочь одна, параллельно выкупив у родственников вторую квартиру — поменьше, на окраине, — которую теперь сдавала. Этот доход давал ей спокойствие и независимость, которые она ценила превыше многого.
Оля выросла самостоятельной. Закончила университет, попала в международную компанию, где быстро доросла до неплохой должности — с зарплатой, позволявшей ей чувствовать себя уверенно. Жизнь шла по плану, ровно, предсказуемо — пока однажды на вечеринке у коллеги Оля не встретила Сашу.
Он был не похож на мужчин её круга. Приезжий, из небольшого города, учился на актёрском, перебивался озвучкой рекламы и эпизодами в сериалах. У него были глаза, в которых читалась целая драматургия — взгляд человека, который либо станет звездой, либо сломается под тяжестью нереализованных амбиций. Оля влюбилась мгновенно, безоглядно — так влюбляются те, кто всю жизнь был слишком рассудительным и наконец позволил себе хоть раз потерять голову.
Саша читал ей стихи, разыгрывал целые сцены прямо на улице, смешил до слёз и умел слушать так, будто кроме её слов в мире не существовало ничего важного. Через несколько месяцев он сделал предложение — красиво, с цветами, под дождём из конфетти, который, как позже выяснилось, устроил один из его друзей-каскадёров.
Мама Оли восприняла новость без энтузиазма.
— Доченька, я не против любви, — говорила она, сидя на кухне с чашкой остывающего чая. — Я против безответственности. Этот мальчик старше тебя, а зарабатывает меньше студента. Он не имеет ни жилья, ни стабильности. Что он будет тебе предлагать?
— Себя, мама. Любовь.
— Любовью сыт не будешь.
— Ты просто не хочешь, чтобы я была счастлива! — Оля повышала голос, чувствуя, как обида разгорается внутри. — Тебе важно, чтобы я выбрала кого-то «удобного», статусного, как папины друзья предлагали. А я хочу по любви!
Ирина Сергеевна вздыхала, понимая, что спорить бессмысленно. Оля была влюблена так, как влюбляются впервые по-настоящему — глухо к любым аргументам.
Свадьба была скромной, но красивой. Саша произносил клятвы с таким артистизмом, что у гостей наворачивались слёзы. Оля смотрела на него и думала, что наконец нашла своё счастье.
Но счастье продержалось недолго.
Первые недели после свадьбы прошли в эйфории. Саша переехал к Оле, в просторную бабушкину квартиру — формально временно, «пока не решим вопрос с собственным жильём». Бабушка, добрая и снисходительная, относилась к новому члену семьи с теплом, мама держалась настороженно, но вежливо.
Постепенно, однако, настроение Саши начало меняться. Он стал реже выходить на пробы, отказывался от мелких подработок, объясняя это тем, что «не хочет размениваться на ерунду, когда вот-вот будет большая роль». Дни он проводил дома, листая ленту, иногда репетируя монологи перед зеркалом в спальне.
Оля продолжала работать, тащить на себе быт, оплачивать большую часть совместных расходов. Сначала это казалось нормальным — ведь у него «творческий период», ему нужно время раскрыться. Но месяцы шли, а ситуация не менялась.
