Голос у неё был тихий, она не умела жаловаться, это всегда давалось ей хуже, чем любая работа. Просто сказала: плохо себе чувствую, температура высокая, купи, пожалуйста, что-нибудь жаропонижающее по дороге домой, неважно что, любое. Он сказал: конечно, не вопрос, куплю.
Потом помолчал секунду. Маша уже слышала эту паузу — хорошо её знала, как знают скрип третьей ступеньки на лестнице. Пауза означала «но».
— Я только заеду к маме ненадолго. Она с утра писала, что давление. Я быстро, часа полтора, не больше.
Маша закрыла глаза. За окном уже темнело. Голова горела. Она попробовала сказать что-то спокойное и разумное, но спокойное и разумное кончилось ещё раньше, чем таблетки.
То, что она сказала, вырвалось само. Громко. Хрипло, потому что горло болело.
— Ты помчишься к своей мамаше, когда я прошу тебя съездить в аптеку?! Тогда с ней и живи! С меня хватит!
Она нажала отбой. Потом уронила телефон.
Лежала и слушала тишину квартиры.
Они познакомились почти пять лет назад на дне рождения общего приятеля. Денис тогда был весёлым, немного рассеянным, с открытым лицом и привычкой смешно щуриться, когда думал. Маша влюбилась быстро и без оглядки — так иногда бывает, когда человек просто попадает в тебя, как ключ в замок, и ты даже не успеваешь удивиться.
Он ухаживал красиво: не напоказ, а по-настоящему, замечая мелочи. Помнил, что она не пьёт кофе после четырёх. Знал, что ей нравится, когда в машине тихо и не надо говорить. Однажды приехал в час ночи с термосом горячего бульона, потому что она пожаловалась в переписке, что простудилась.
Мать появилась на горизонте примерно через полгода. Нина Павловна. Небольшая, аккуратная, с мягкой улыбкой и стальным стержнем внутри, который Маша почуяла почти сразу. Первые встречи были вежливыми. Нина Павловна расспрашивала с искренним интересом, угощала пирогами, говорила комплименты. Маша старалась. Улыбалась. Убирала посуду.
Потом стало понятнее.
Денис ездил к матери каждые выходные. Это было нормой, сложившейся за годы: отец умер давно, Нина Павловна жила одна, сын — единственный ребёнок. Маша понимала это умом. Принимала. Но выходные уходили целиком, от утреннего кофе до вечернего «я скоро», которое каждый раз означало «ещё часа три».
Потом к выходным добавились будни. Звонки — по несколько раз в день. Срочные визиты по поводам, которые при ближайшем рассмотрении оказывались не срочными: потёк кран, который мог подождать ещё неделю; скачок давления, после которого Нина Павловна бодро пила чай и рассказывала соседке рецепт торта; тревога из-за какого-то пятна на потолке, которое обнаружилось ещё прошлой зимой.
Маша не раз пробовала говорить с Денисом. Спокойно, потом с раздражением, потом снова спокойно.
— Она одна, — говорил он. — Ты же понимаешь.
— Я понимаю. Но ты не можешь каждый раз бросать всё из-за пятна на потолке.
— Её беспокоит давление.
— Денис. Последний раз, когда ты «срочно» приехал из-за давления, она через час угощала тебя блинами и рассказывала про соседского кота.
Он щурился. Молчал. Маша знала: он всё слышит, всё понимает — и всё равно поедет. Потому что есть вещи, которые человек понимает головой, но не может поменять в себе. Потому что двадцать с лишним лет — это не просто привычка, это уже закостенело, это не изменить.
Маша пыталась. Честно пыталась.
В семь вечера телефон завибрировал на полу.
Она не сразу поняла, что это. Потом сползла с кровати, подняла. Денис.
— Маш. Ты как?
Голос осторожный. Маша лежала на боку, подтянув колени к груди. Пол казался холодным даже через носки.
— А ты как думаешь? — сказала она.
— Я уже в машине. Заехал в аптеку.
Что-то шевельнулось внутри — облегчение, злость, усталость всё вместе. Маша ничего не ответила.
— Ты поела что-нибудь?
— Нет.
— Маш, надо поесть, если температура.
— Денис, я не могу встать.
Пауза.
— Я быстро. Минут сорок.
