— Я знаю, что у тебя есть. Я не упрекаю.
— Тогда что?
Валентина Григорьевна взяла со стола свой серый телефон с пластырем. Повертела в руках.
— Когда папа умер, ты приехала на третий день. Не на первый. На третий. Потому что Мишка болел, работа, всё правильно. Я понимала. Я и сейчас понимаю. — Голос ровный, без трещин. — Но с тех пор я каждое воскресенье первая набираю. Потому что боюсь: вдруг ты не позвонишь, и я буду ждать, и это будет хуже, чем если я сама.
Костя смотрел в стол.
Ирина не двигалась.
— Мам...
— Я не говорю, что ты плохая дочь. Ты хорошая дочь. Ты привезла смартфон, конфеты, йогурт. Ты беспокоишься. — Валентина Григорьевна положила телефон обратно. — Но иногда мне хочется, чтобы ты позвонила просто так. В среду. Или в пятницу. Не по расписанию. Спросила — мам, как ты там, что делаешь, не надоело одной?
— Ты же всегда говоришь, что всё хорошо.
— Потому что ты спрашиваешь так, будто тебе уже надо бежать.
Вот оно. Вот где было настоящее. Не в телефоне, не в кнопках, не в смартфоне с крупными иконками для пожилых.
Ирина подошла к столу. Села. Не напротив — рядом, как в детстве садилась делать уроки.
— Я не знала, — сказала она.
— Я тоже не говорила.
— Почему?
— Потому что ты взрослая. И у тебя своя жизнь. И я не хочу быть той матерью, которая виснет на детях, как старое пальто на гвозде.
— Мам. — Ирина взяла её руку. Просто взяла, без слов. — Ты не висишь.
Валентина Григорьевна посмотрела на дочь. Долго.
— В среду позвонишь?
— Позвоню.
— И в пятницу?
— И в пятницу.
Костя тихо встал, подошёл к коробке в углу. Постоял над ней. Потом поднял, поставил к стене — аккуратно, без лишних движений.
— Коробку пока здесь оставим, — сказал он. — Никуда не денется.
Валентина Григорьевна посмотрела на него. Чуть повела уголком рта.
— Оставляй.
Уходили уже в сумерках. Ирина собирала пакеты — конфеты мать сунула обратно, сказала: Мишке отдай, у меня давление.
— Мам, «Птичье молоко» на давление не влияет.
— Откуда ты знаешь?
— Я не врач, но...
— Вот именно.
Костя нёс коробку со смартфоном — так и не распакованную. Валентина Григорьевна стояла в дверях в своём переднике, смотрела, как зять возится с замком на площадке.
— Костя, — позвала она.
Он обернулся.
— Ты в следующий раз один приедь. Без неё. — Кивок в сторону Ирины. — Полку на кухне прибить надо. Вон та отошла от стены, я уж полгода смотрю.
— Приеду, — сказал он. — В выходные.
— Не обещай если не приедешь.
— Приеду, Валентина Григорьевна. Слово.
Ирина застегнула куртку, повернулась к матери. Они постояли секунду — обе не из тех, кто легко лезет обниматься. Потом Валентина Григорьевна шагнула первая, обняла дочь — коротко, крепко, как умеют обнимать люди, которые делают это редко, но всерьёз.
— В среду, — сказала она в плечо Ирине.
— В среду, — повторила та.
Лифт закрылся. Валентина Григорьевна постояла на площадке, послушала, как кабина уходит вниз. Потом вернулась в квартиру, прошла на кухню.
На столе остались три кружки. Смартфона не было — Костя унёс. Кнопочный телефон лежал на своём месте, у стены, рядом с солонкой.
Она взяла его. Открыла контакты. Нашла — Ира.
Подержала палец над кнопкой вызова. Не нажала.
Положила телефон. Налила себе чаю — остатки, уже холодные. Села к окну.
Во дворе снова появилась рыжая собака. Или другая такая же. Носилась по тёмному снегу, путалась в поводке, тявкала на что-то невидимое.
Валентина Григорьевна смотрела на неё и думала: позвонит в среду — хорошо. Не позвонит — позвоню сама. Как всегда.
Но почему-то казалось — позвонит.
Автор: Вероника Петровна
