Ирина молчала. Смотрела на мать, на телефон, на пластырь на трещине. Что-то в ней начинало понимать то, чего она не хотела понимать, когда ехала сюда с коробкой и готовыми аргументами.
Коробка со смартфоном так и стояла в углу. Костя покосился на неё раз, другой — промолчал.
— Ты хоть попробуй, — не выдержала Ирина. Не зло, но настойчиво, как зубная боль. — Один раз включи, посмотри.
— Я видела смартфоны.
— Где?
— У Тамары Николаевны. Она в прошлом году купила. Теперь сидит, листает целый день — картинки какие-то, котики, гороскопы. Сын доволен: мама при деле. А она мне говорит — Валь, я теперь как не своя. Будто в форточку смотрю, а не в окно.
— Это Тамара Николаевна, — сказала Ирина. — Ты другая.
— Чем?
— Ну... ты умнее.
— Лесть, Ирочка, это последнее дело.
Костя поперхнулся чаем. Прикрыл рот рукой.
— Ты чего? — покосилась на него Ирина.
— Ничего. Горячий.
Валентина Григорьевна встала, принесла с подоконника блюдце с печеньем. Поставила перед зятем — молча, как само собой.
— Мам, — Ирина сменила тон, зашла с другой стороны. — Вот смотри. Я тебе вотсап поставлю. Будем переписываться. Фотки слать.
— Какие фотки?
— Ну... Мишка вчера зуб потерял. Первый. Я сфотографировала.
Валентина Григорьевна посмотрела на дочь.
— И где фотка?
— В телефоне.
— Покажи.
Ирина достала свой смартфон, нашла снимок. Протянула. На экране Мишка — восемь лет, щербатая улыбка, гордость во весь рот.
Валентина Григорьевна взяла телефон. Долго смотрела. Провела пальцем по экрану — влево, там оказалось ещё одно фото, то же лицо, другой угол.
— Он не предупредил меня, — сказала она.
— Про что?
— Что зуб потерял. Я с ним в воскресенье разговаривала — молчал.
— Да он сам только в понедельник, прямо за завтраком...
— Позвонить не догадался бабушке.
Ирина убрала телефон.
— Мам, ему восемь лет.
— В восемь лет я уже знала, кому что важно сообщить.
Пауза. Такая, в которую лучше не лезть.
Костя потянулся за печеньем. Взял одно, потом — подумав — ещё.
— Валентина Григорьевна, — сказал он. — Вы бы хотели видеть его? Ну, вживую. Не фотку.
— Хотела бы, — ответила она просто.
— Так приезжайте. На следующей неделе, Ирин выходной...
— Костя, — остановила его жена.
— Что Костя? Нормальное предложение.
Ирина смотрела на него с выражением человека, которому внезапно переставили мебель в темноте.
— Мы не обсуждали.
— Сейчас обсуждаем.
Валентина Григорьевна слушала их молча. Что-то в её лице стало другим — не мягче, нет, но живее. Словно форточку приоткрыли.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думайте, — кивнул Костя и съел третье печенье.
Смартфон лежал на столе. Никто к нему не прикасался — он успел стать чем-то вроде неразорвавшегося снаряда, который все обходят стороной.
Ирина вдруг встала, прошла к окну — туда, где раньше стояла мать. Рыжей собаки во дворе уже не было.
— Мам, — сказала она в стекло. — Мне Светка Воронова на прошлой неделе звонила.
Валентина Григорьевна подняла взгляд.
— Какая Светка?
— Из нашего двора. Ты её знаешь, она с третьего этажа. Её мать в феврале...
Она не договорила. Не нужно было.
— Знаю Светку, — сказала Валентина Григорьевна ровно.
— Она говорит — мама три дня лежала. Три дня, мам. Телефон был рядом. Просто не нажала.
В кухне стало совсем тихо. Костя поставил кружку.
— Ира, — начал он.
— Нет. — Она обернулась. Глаза сухие, но голос — на пределе. — Нет, Костя, пусть знает. Я эту Светку слушала и думала — вот оно. Вот чего я боюсь. Не того, что мама смартфон не освоит. А того, что позвонить не успеет. Или не сможет. Или...
— Или не захочет, — тихо закончила Валентина Григорьевна.
Ирина замолчала.
— Ты это имеешь в виду?
— Нет. Я имею в виду другое. — Мать встала, одёрнула передник. — Я понимаю, чего ты боишься, Ира. Я не слепая. Ты боишься проснуться однажды и узнать, что опоздала. И думаешь, что смартфон — это страховка.
— А разве нет?
— Страховка — это когда ты звонишь не только по воскресеньям.
Ирина открыла рот. Закрыла.
— Я... у меня работа, Мишка, Костя...
