— Зря.
— Как — зря?! Там видеосвязь, там карты, там...
— Зря потратились, я говорю.
Валентина Григорьевна наконец обернулась. Вытерла руки о передник, прошла к столу, заглянула в пакет — там лежал йогурт, батон и конфеты «Птичье молоко». Конфеты она отложила в сторону молча.
— Мой телефон работает, — сказала она. — Звонит, когда надо. Отвечает, когда надо.
— Он кнопочный!
— И что?
— Ты в прошлом месяце не увидела сообщение от врача!
— Я была у врача лично. Ногами пришла, как умею.
Ирина открыла рот, закрыла. Костя по-прежнему изучал обои.
— Мам, мы же о тебе беспокоимся.
— Я знаю, — ответила Валентина Григорьевна, и в голосе не было ни теплоты, ни благодарности — только усталость человека, которого давно уже беспокоятся не спрашивая. — Чай будете?
— Будем, — сказал Костя. Первый раз открыл рот.
Ирина достала из коробки смартфон в плёнке, положила на стол перед матерью. Аппарат был большой, с крупными иконками — такие покупают «для пожилых», и эта пометка читалась без слов.
— Я тебе всё настрою. Там уже мой номер есть, Костин, скорая...
— Скорая и так на кнопочном набирается.
— Мам.
— Три цифры. Я помню.
Ирина взяла смартфон, начала срывать защитную плёнку — та не поддавалась, ноготь сломался, и это почему-то стало последней каплей.
— Ты понимаешь, что мы за тебя переживаем?! — голос поднялся выше, чем она планировала. — Ты одна, тебе уже...
— Что — уже?
Тишина.
— Сколько — уже, Ира? Договаривай.
Костя нашёл на обоях особенно интересное место возле выключателя.
— Я просто хочу, чтобы ты была на связи нормально. Чтобы я видела, что ты в порядке.
— Я звоню тебе каждое воскресенье в десять утра. Двадцать лет звоню.
— По кнопочному!
— И что, ты не слышишь меня по нему? Голос мой не узнаёшь?
Ирина замолчала. Валентина Григорьевна достала с полки свой телефон — маленький, серый, с крупными кнопками и трещиной на задней крышке, заклеенной медицинским пластырем. Положила рядом со смартфоном.
— Этот телефон мне папа купил, — сказала она. — В две тысячи двенадцатом. Мы тогда ездили в Псков, помнишь? На электричке. У него уже спина болела, но он настоял.
Ирина смотрела на телефон.
— Он говорил: Валь, возьми хоть какой, чтоб я не волновался. Вот я и взяла. И с тех пор — звоню. Он сначала мне звонил, потом я ему. Потом только я.
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел своё.
— Я не меняю телефон, Ира. Не потому что не умею. Просто не хочу
Чай никто не пил. Стоял, остывал — три кружки в ряд, как вопросы без ответа.
Ирина крутила в руках смартфон. Плёнку так и не сорвала до конца — длинный лоскут свисал с угла, цеплялся за пальцы.
— Я не знала, что он его выбирал, — сказала она наконец. Тихо, без напора. — Ты никогда не рассказывала.
— Ты не спрашивала.
Не упрёк. Просто факт, как показание счётчика.
Костя наконец отлепился от стены, сел за стол, обхватил кружку ладонями. Посмотрел на тёщу — она стояла у окна, смотрела во двор. Там внизу кто-то выгуливал собаку. Маленькую, рыжую, на длинном поводке.
— Валентина Григорьевна, — сказал он. — А он долго выбирал?
Она чуть повернула голову.
— Часа два ходил по магазину. Всё спрашивал продавца: а кнопки крупные? А если с горки упадёт? — Короткий выдох, почти смех. — Я говорю: с какой горки, Серёж, мне шестьдесят лет. А он говорит: мало ли.
Костя кивнул. Взял кружку, отпил.
— Хороший чай.
— Липа. С дачи.
Ирина положила смартфон на стол — аккуратно, без демонстрации. Взяла свою кружку. Кнопочный телефон лежал между ними с пластырем на спине, как старый солдат, которого не спешат отправлять в отставку.
— Мам, — позвала она. Голос другой. — Иди чай пей. Остынет.
Валентина Григорьевна отошла от окна. Села. Обхватила кружку — так же, как Костя, — и на секунду они с зятем были похожи, хотя сроду не замечали этого.
— Липа хорошо заварилась, — сказала она.
— Хорошо, — согласился Костя.
