— У меня не праздник. — Нина Васильевна сняла с мангала готовый кусок, положила на тарелку. — У меня рабочая суббота. Как каждую субботу.
Она понесла тарелку на стол. Лёха с Димоном уже тасовали карты. Вика немедленно потянулась за мясом.
— О, готово! Ниночка Васильевна, вы просто золото!
Нина Васильевна не ответила. Вернулась к мангалу, встала спиной к компании.
Где-то за забором у соседки Тамары тоже жарили — чуть слышно, тихо. Там, у Тамары, собралась семья — дочь с внуками. Нина Васильевна слышала, как смеются дети, как кто-то зовёт: «Баб Тань, иди сюда!»
Она перевернула последние куски.
За спиной Костя сдавал карты и объяснял правила Вике. Лариса смеялась над чем-то в телефоне. Стас наконец оторвался от экрана и потянулся к пиву.
Никто не позвал Нину Васильевну за стол.
Гром грянул из-за пирога.
Нина Васильевна вынесла его на стол сама — решила всё-таки. Поставила на середину, сняла полотенце. Пирог был хорош: золотистый, с румяной корочкой, из-под которой чуть сочилось яблочное варенье.
— О! — сказал Лёха. — Вот это да!
— Нина Васильна, вы кудесница, — добавил Димон и потянулся.
— Подождите. — Нина Васильевна накрыла пирог обратно полотенцем. — Это к чаю. Сначала чай.
— Ну Нина Васильна, мы сейчас и так…
— Сначала чай.
Она пошла ставить чайник. Вернулась через три минуты — полотенце лежало рядом, от пирога был отрезан здоровый кус, Лёха жевал, Димон тянулся за вторым.
Нина Васильевна остановилась.
— Я же сказала — к чаю.
— Нина Васильна, ну вкусно же, — Лёха пожал плечами. — Не обижайтесь.
— Мам, ну правда, чего ты. — Лариса тоже отрезала себе кусок. — Пирог же не уменьшится, если его сейчас съесть.
— Лариса, — Нина Васильевна произнесла это очень тихо. — Я встала в семь утра.
— Ну ты всегда рано встаёшь.
— Я встала в семь утра, чтобы этот пирог испечь. Потому что ты позвонила и сказала, что приедете. Я думала — посидим, попьём чаю, поговорим. Ты хоть раз со мной поговорила сегодня? Не в телефон — со мной.
Лариса опустила вилку.
— Мам, ну что ты…
— Я тебя спрашиваю.
За столом стало тихо. Даже Лёха перестал жевать. Вика медленно сняла очки.
— Нина Васильна, — начал Костя, — вы нас неправильно поняли. Мы же не со зла приехали, просто хотели…
— Костя. — Она повернулась к нему. — Ты мне зять уже девять лет. За девять лет ты хоть раз спросил, как я тут одна справляюсь?
Костя открыл рот. Закрыл.
— Крышу в том году чинила — сама нанимала мастеров, сама платила, сама следила. Забор покосился — сама. Насос на скважине сломался в октябре — сама вызывала, сама объясняла, сама ждала три дня. — Нина Васильевна говорила ровно, без крика, и от этого было как-то особенно нехорошо. — Ты девять лет на эту дачу ездишь шашлык есть. Это ты умеешь.
— Нина Васильна, несправедливо…
— Несправедливо? — Она чуть подняла голос, впервые за весь день. — Вот это несправедливо: я вас жду, готовлюсь, пирог пеку, а вы привозите незнакомых мне людей без спроса и садитесь в карты. Это несправедливо, Костя.
— Мы же не чужие! — встряла Лариса. — Мы семья!
— Семья не спрашивает разрешения, — добавил Костя. — Семья так не делает.
— Семья, — Нина Васильевна посмотрела на дочь, — не оставляет мать одну жарить шашлык, пока сама в телефоне сидит.
Лариса встала.
— Ты всегда так! Мы приехали, а ты нас с порога в штыки!
— Я вас с порога попросила убрать мангал с клубники.
— Да хватит про клубнику!
— Лариса, это моя клубника, мой огород, мой участок и мой дом! — Вот тут Нина Васильевна повысила голос по-настоящему — не крик, но твёрдо, как гвоздь в дерево. — И я, между прочим, никому его не завещала. Ещё.
Тишина.
Вика смотрела в сторону. Стас изучал свои ботинки. Лёха с Димоном переглянулись и одновременно сделали вид, что очень заняты тарелками.
Лариса стояла и смотрела на мать. Что-то в её лице дрогнуло.
— Мам… ты что, серьёзно?
— Про что?
— Ну… про завещание.
