- Агафья Ивановна, ну миленькая, скажите хоть, сколько сахара-то кладёте? - допытывалась соседка Нина.
- Да сколько рука возьмёт, девоньки, - смеялась Агафья, поправляя чистый белый платочек.
- А муки сколько сыпать? Дрожжей как мерить?
- Сколько тесто само попросит, столько и даю.
Люди слушали и думали, что шутит старушка. Скрывает, значит.
А после её ухода внучка Лена, приехавшая из райцентра разбирать дедовскую избу, нашла на кухне старую, сильно потёртую тетрадь.
Новость эта разлетелась по деревне быстрее весеннего половодья. Только автолавка в среду приехала, а уж все в очереди гудят.
- Нашёлся рецепт-то! - шептала почтальонка.
- Вот теперь узнаем секрет, не отвертится Ленка!
- Не зря же бабка записывала всю жизнь, ох не зря!
Лена и сама так думала. Девочка она была хорошая, добрая, бабушку любила крепко.
Тетрадь та была толстая, в клеенчатой обложке, исписанная аккуратным, чуть дрожащим старушечьим почерком. На пожелтевших страницах встречались названия пирогов, строгие пометки про опару, начинку из лесных ягод, жар в печи.
Казалось бы, милые мои, бери, читай да готовь. Всё же на бумаге есть.
Но странности начались почти сразу.
Первый Ленин пирог вышел тяжёлым, словно глина. Лена тогда прибежала ко мне в медпункт, села на стул.
- Валентина Семёновна, ну как же так? Всё до грамма выверила, по часам держала...
Второй пирог у неё вовсе не8 поднялся, плоский вышел, как подошва.
Третий подгорел снизу до черноты, а внутри остался сырым, вязким.
Лена звонила матери, советовалась с соседками, перечитывала ту тетрадь по десять, по двадцать раз. Пальцы мукой испачканы, лоб в испарине, а толку нет.
Без толку.
Потом попросила тетрадь соседка Нина. Та баба хваткая, у неё в руках всё горит. Даже муку специальную в сельпо заказала, свежую. Испекли - тесто пресное, духа в нем нет.
За ней взялась наша библиотекарь Мария. Та вообще подошла по-научному, с весами. И тоже промах.
Потом ещё несколько хозяек пробовали.
Ни у кого не получалось даже на малую толику приблизиться к тому самому вкусу, который помнила вся наша деревня.
Будто чего-то главного не хватало в этой тетради.
Прошёл почти год.
Лена уехала к себе обратно. Бревенчатая изба Агафьи стояла закрытая и тихая, с заколоченными ставнями, словно всё ещё ждала свою хозяйку. По выходным внучка иногда приезжала - проветрить дом, протопить печь.
Старая клеенчатая тетрадь так и лежала на кухонной полке, рядом с помятой жестяной коробкой для индийского чая. Первое время Лена часто её перечитывала, сидя по вечерам при свете лампы, снова и снова пытаясь понять, что упускает. Потом всё реже. Разговоры о секретных рецептах постепенно затихли в деревне, сменились новыми заботами, а сама тетрадь превратилась просто в память о бабушке.
А потом, дорогие мои, случилось то, что всё изменило.
Однажды в середине лета я шла со смены. День выдался жаркий, пыльный. Дай, думаю, зайду в избу Агафьи, водицы колодезной попрошу, заодно и проведаю. Лена как раз приехала на несколько дней: покосить заросшие грядки, побелить старые яблони, да прибраться.
Подошла я к крыльцу, и вдруг чувствую - через открытую настежь дверь доносится слабый запах дрожжевого теста.
- Опять за пироги взялась, Леночка? - улыбнулась я, тяжело переступая высокий порог и ставя свой потертый фельдшерский чемоданчик на лавку.
- Последний раз попробую, Валентина Семёновна, - тяжело вздохнула Лена, утирая лоб тыльной стороной руки. - Если и сегодня не выйдет, уберу эту проклятую тетрадь подальше на чердак и больше мучиться не стану. Нет у меня бабкиного дара, и всё тут.
На чистом столе лежала раскрытая тетрадь Агафьи, вся в заломах, жирных пятнах и мучных отпечатках.
Я присела на табуретку у открытого окна. За ним на старой яблоне отчаянно шумели воробьи, делили какую-то крошку. Лена стояла у стола, плечи поникли и хмуро смотрела в записи.
Потом вдруг резко закрыла тетрадь. Хлопнула обложкой.
- Устала я от неё, - сказала она тихо, но твердо. - Всё делаю буква в букву, как написано, а получается не то.
