— Да-да, — сказала Нина Александровна. — Конечно.
На следующей неделе она сказала, что приболела. Через неделю — что нотариус в отпуске. Потом — что надо сначала собрать документы, это долго. Потом август закончился, и Ира перестала напоминать. Просто устала.
Беда пришла осенью.
Нина Александровна переехала к дочери Галине с расчётом на тихую старость. Галина жила в двушке в соседнем городе — одна, работала учительницей, была женщиной самостоятельной и привыкшей к своему укладу. Два сильных характера в одной квартире — это, как известно, вопрос времени.
Сначала ссорились по мелочам. Нина Александровна вставала рано и гремела посудой. Галина работала допоздна и просила тишины с утра. Нина Александровна переставляла вещи «чтобы удобнее» — Галина находила свои ложки не там, где оставляла. Нина Александровна считала, что дочь питается неправильно и готовит редко. Галина считала, что мать вмешивается в её жизнь.
Потом стало хуже. Галя начала срываться, говорила с матерью резко. Нина Александровна обижалась, замолкала на несколько дней, потом снова начинала. Соседи снизу однажды поднялись узнать, всё ли в порядке — так громко они ссорились.
Осенью, через полтора года совместной жизни, Галина сказала матери:
— Мам, так не получается жить. Мне нужно своё пространство. Надо что-то решать.
Что именно решать — Нина Александровна поняла по-своему.
Павлу она позвонила в октябре. Ира не слышала того разговора — узнала потом, когда муж пришёл домой и долго сидел на кухне с выключенным светом, не раздеваясь.
— Что случилось? — спросила Ира.
— Мама хочет вернуться.
Ира опустилась на стул напротив. Медленно.
— Куда вернуться?
— Сюда. Говорит, с Галей не получается жить, они постоянно ругаются. Хочет пожить здесь.
— Павел. Это же наша квартира.
— Юридически она на маме, — сказал он. Тихо. Не глядя.
Молчание было таким долгим, что за окном успела проехать машина, хлопнуть дверь у соседей.
— Вот именно, — сказала наконец Ира. — Юридически — на маме. Три года я тебе говорила оформить документы. Три года, Павел. Что ты мне отвечал каждый раз?
Он не ответил.
— «Успеем», — сказала Ира сама. — Ты говорил — успеем.
Нина Александровна приехала через три дня — не жить ещё, просто поговорить. Сидели втроём на той самой кухне, которую Ира выбирала два месяца. Свекровь говорила спокойно, почти мягко — она умела так, когда хотела казаться разумной.
— Ира, ты пойми меня правильно. Я никуда не делась. Квартира моя, документы на мне. Я пустила вас пожить — и рада, что вы устроились. Но теперь мне самой нужно. Это не значит, что я против вас. Просто обстоятельства изменились.
— Вы сказали, что отдаёте нам квартиру, — произнесла Ира. — При Павле. Мы вложили восемьсот сорок тысяч в ремонт.
— Я не просила делать ремонт.
— Мы делали его в своей квартире.
— В моей квартире, — поправила Нина Александровна.
— Нина Александровна, — сказала Ира, — у меня есть все чеки. Каждая покупка, каждый платёж бригаде. Восемьсот сорок тысяч. Это не абстрактная сумма — это документы.
— Чеки твои, — согласилась свекровь. — Но квартира моя. Я не заставляла вас делать ремонт.
— Вы говорили, что это наша квартира.
— Говорила, — не отрицала Нина Александровна. — По-родственному говорила. Не у нотариуса.
Ира посмотрела на Павла. Он сидел между ними — буквально, физически между ними — и смотрел вниз.
— Павел, скажи что-нибудь, — попросила Ира.
Он поднял голову. Посмотрел на мать, потом на жену.
— Мам, ну нельзя же так. Мы вложили деньги. Кредит, Ирины накопления.
— Павлуш, я не виновата, что у нас с Галей не сложилось, — сказала Нина Александровна.
— Причём здесь Галя, — начал он.
— Притом, что если бы у нас там всё было нормально, я бы не возвращалась. Обстоятельства изменились. Я же не враг вам.
Нина Александровна посмотрела на невестку.
— Ира, я понимаю, что тебе обидно. Но квартира моя. Это факт.
