Андрей каждый раз говорил одно и то же:
— Вер, ну не обращай внимания. Она такая. Ты же знаешь.
— Знаю, — отвечала Вера.
— Ну и не заводись.
Она не заводилась. Просто помнила.
Квартирный вопрос существовал всегда — как фон. Двухкомнатная квартира Галины Фёдоровны на Садовой была хорошей — третий этаж, большая кухня, недалеко от центра. Свекровь никогда прямо не говорила, кому она достанется, но умела вставить это в разговор так, чтобы все поняли: это инструмент. Рычаг. «Квартира — сыну, если всё будет хорошо». Что значит «хорошо» — не уточнялось никогда. Вера подозревала, что это сделано намеренно.
Три года назад Галина Фёдоровна слегла.
Началось с ног — плохо ходила, падала. Потом давление, потом больница, потом выписка с целым списком процедур, таблеток и ограничений. Сестра Андрея, Ирина, жила в Краснодаре. Когда позвонили — сказала, что приедет «как только сможет». Потом перезвонила, сказала, что у мужа проблемы на работе. Потом — что дети болеют. Потом просто перестала брать трубку сразу и перезванивала через день.
Андрей работал. Уходил в восемь, возвращался в семь, иногда позже. Вера работала тоже — пять дней в неделю, бухгалтерия в небольшой фирме, — но её работа почему-то в общем семейном расчёте всегда выглядела как что-то менее важное. Так получилось само собой, никто специально не решал.
И тут Галина Фёдоровна позвонила Вере. Сама. Что уже было событием.
— Верочка, — сказала она голосом тихим, совсем не похожим на обычный. — Ты не могла бы завтра со мной в поликлинику? Андрюша не может, ты же понимаешь, у него работа.
У Веры тоже была работа. Но она сказала:
— Хорошо, Галина Фёдоровна. Я приеду.
На следующей неделе свекровь позвонила снова. И ещё через неделю. Вера возила её на процедуры, договаривалась с врачами, забирала анализы, покупала лекарства по спискам, которые становились всё длиннее. Галина Фёдоровна при этом изменилась разительно — называла Веру «доченькой», благодарила, смотрела с какой-то новой теплотой.
— Ты знаешь, — сказала она однажды, когда Вера привезла ей продукты и убиралась на кухне, — я всегда тебя любила. Просто не умела показывать. Ты уж прости старуху.
Вера выжала тряпку над раковиной.
— Всё хорошо, Галина Фёдоровна.
— И квартира — ну конечно вам с Андрюшей. Вы мои самые близкие люди. Я всегда так думала.
Вера кивнула. Что-то внутри сказало ей: не верь. Но она отогнала это — некрасиво не верить пожилому больному человеку. Некрасиво думать о квартире, когда человеку плохо.
Она продолжала. Год — процедуры, аптеки, звонки врачам, иногда по два раза в день. Андрей говорил «спасибо» и «ты молодец» и возвращался к своим делам. Однажды Вера попросила его взять на себя хотя бы аптеку по дороге с работы — раз в неделю, один список.
— Вер, я устаю, — сказал он. — Ты же видишь.
— Я тоже устаю.
— Ну ты справляешься лучше. У тебя это ловчее получается.
Она не ответила. Взяла список и поехала в аптеку сама.
В октябре приехала Ирина. Наконец-то — на неделю, «проведать маму». Вера виделась с ней мельком, они никогда не были близки. Ирина была уверенной в себе женщиной, которая умела входить в комнату так, будто она здесь главная.
В пятницу вечером Вера заехала к свекрови — привезла лекарства, которые закончились. Позвонила, ей открыли. Галина Фёдоровна с Ириной сидели на кухне и пили чай. Вера прошла в коридор, поставила пакет, хотела сказать, что не задержится. И услышала.
— Мам, так ты определись всё-таки, — говорила Ирина негромко, но отчётливо. — Квартира же нам с Андреем. Пополам, как договаривались.
— Ну конечно, конечно, — говорила Галина Фёдоровна. — Пополам. Ты же моя дочь.
Вера стояла в коридоре ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: она всё правильно услышала. Потом тихо вышла, закрыла дверь. Спустилась вниз, села в машину. Посидела минут пять, глядя в лобовое стекло.
Потом поехала домой.
Андрей был дома — сидел с телефоном, смотрел что-то. Поднял голову:
— Как мама?
— Нормально, — сказала Вера. — Сидит с Ириной, пьют чай.
