Серёжа смотрел на мать. Долго.
— Мам. Ты правда вылила её банки?
— Они были испорчены.
— Они не были испорчены, — сказал он тихо. — Я видел эти помидоры. Марина делает их каждый год. Мы их едим всю зиму.
— Серёжа, я лучше знаю —
— Мам. — Он поднял руку. — Не надо.
Лариса Михайловна замолчала. Первый раз за лето — по-настоящему замолчала, без «ну-ну» и без «как знаете».
Серёжа повернулся к Марине.
— Прости. Я должен был раньше поговорить.
Марина смотрела в окно. Там качались качели — пустые, на ветру.
— Серёжа, — сказала она наконец, — я хочу одну ночь. Просто чтобы никто со мной не разговаривал.
Она взяла со стула кофту, вышла на крыльцо, потом в сад, потом за калитку. Пошла по просёлочной дороге в сторону речки, куда мальчишки бегали купаться.
Никто не пошёл следом.
Это было правильно.
Утром на кухне было непривычно тихо.
Лариса Михайловна сидела за столом — не у плиты, не с журналом, просто сидела, руки сложены перед собой. Радио не включала.
Марина вошла, поставила чайник. Достала две кружки. Немного подумала — поставила третью.
— Садитесь, — сказала она.
Лариса Михайловна посмотрела на неё. Пересела ближе к столу.
Пока закипал чайник, никто не говорил. За окном Серёжа гонял с мальчишками мяч — нарочно, чтобы не мешать. Было слышно, как Сашка кричит что-то про офсайд.
Лариса Михайловна первая нарушила тишину.
— Я не знала про рассол. Правда не знала.
— Теперь знаете.
— Я думала — испортились. Я хотела…
— Я понимаю, чего вы хотели.
Чайник щёлкнул. Марина разлила кипяток, поставила кружку перед свекровью.
— Лариса Михайловна. Вы можете оставаться до сентября. Но стол я верну, если снова передвинете. И в мои заготовки — не лезть. Договорились?
Долгая пауза.
— Договорились, — сказала Лариса Михайловна наконец. Без «ну-ну». Без оговорок.
Помолчали ещё. Допили чай.
Потом свекровь встала, постояла у окна, глядя на сад.
— Морковь твою я всё-таки проредила. Пока ты вчера ходила. — И прежде чем Марина успела открыть рот, добавила тихо: — Прости. Руки сами.
Марина посмотрела на её спину. На руки, сложенные вдоль бортика окна — узловатые, рабочие, привыкшие делать.
— Ладно, — сказала она. — Морковь — ладно.
В сад они вышли вместе. Серёжа увидел их из-за забора, и что-то в его лице разжалось, как пружина.
Грядка и правда стала лучше.
Марина не сказала об этом вслух. Но Лариса Михайловна, кажется, всё равно поняла — по тому, как невестка задержалась у морковной грядки чуть дольше, чем нужно.
До сентября оставалось три недели.
Можно было жить.
Автор: Вероника Петровна
