— Ну-ну, — сказала свекровь и вышла.
Вечером за ужином она не взяла салат. Демонстративно. Серёжа покосился на мать, потом на Марину, ничего не сказал, потянулся за хлебом.
Сашка спросил:
— Баб, ты чего салат не ешь?
— Не голодная.
— Там огурцы с дачи, вкусные.
— Потом, потом.
Марина ела молча. Лёшка под столом пнул брата ногой — не лезь. Сашка пожал плечами.
После ужина Серёжа вышел за Мариной на крыльцо.
— Вы поругались?
— Нет.
— Она салат не ела.
— Я заметила.
— Марин.
— Серёжа, я ничего не сделала. Она сказала, что мои помидоры прокиснут. Я сказала, что не прокиснут. Это весь разговор.
Он помолчал.
— Она просто хочет быть полезной.
— Хорошо.
— Ты могла бы спросить у неё рецепт.
Марина посмотрела на него долго.
— Мог бы и ты, — сказала она наконец, — спросить у меня, как я.
Серёжа открыл рот. Закрыл. Ушёл в дом.
Через два дня Лариса Михайловна затеяла перестановку в летней кухне. Просто взяла — и передвинула стол к другому окну. Марина обнаружила это утром, с кофе в руке, и минуту просто стояла, глядя на новое расположение мебели.
— Так светлее, — сообщила Лариса Михайловна из угла, где уже раскладывала свои кулинарные журналы. — Ты сама увидишь.
— Это. Мой. Стол.
— Ну и что? Стол — он стол и есть. Главное, где удобнее.
— Мне было удобно там, где он стоял.
— Привыкнешь.
Марина поставила кружку. Взялась за стол — и двинула его обратно. Молча. Ножки проскрипели по полу.
Лариса Михайловна смотрела на неё. Марина смотрела на Ларису Михайловну.
— Значит, вот так, — сказала свекровь тихо.
— Вот так, — подтвердила Марина.
До конца дня они не разговаривали. Серёжа ходил между ними как сапёр по заминированному полю. Мальчишки почуяли напряжение и весь день просидели у речки.
Вечером Таня привезла вино. Они с Мариной сидели на качелях до темноты.
— Уедет же в сентябре, — сказала Таня.
— Это август, — ответила Марина. — Сначала август.
Август пришёл с жарой и грозами.
В первую же неделю залило погреб — Серёжа с Лёшкой весь день таскали воду, Марина носила им чай, Лариса Михайловна стояла на краю и давала советы. К вечеру погреб откачали, все были злые и мокрые, и за ужином никто особо не разговаривал.
А потом пропали помидоры.
Марина обнаружила это в воскресенье утром — полка в кладовке, где стояли восемь банок, была пустой. Она постояла, поморгала. Пересчитала мысленно. Восемь банок. Были. Нет.
Вышла на кухню.
Лариса Михайловна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле.
— Где мои помидоры?
Свекровь не обернулась сразу. Помешала ещё раз. Потом повернулась.
— Открыла одну. Проверить. Прокисли, как я и говорила.
В кухне стало очень тихо.
— Вы. Открыли. Мои банки.
— Одну. Посмотрела — мутные, запах нехороший. Пришлось вылить остальные, пока Серёжа с мальчиками не отравились.
— Вы вылили все восемь банок.
— Для вашей же пользы.
Марина не сразу смогла говорить. Руки сами нашли спинку стула, держались.
— Лариса Михайловна, — произнесла она наконец, очень ровно, — это были мои заготовки. Я их делала три дня. Я за помидорами ходила на рынок в шесть утра. Вы не имели права их трогать.
— Я имею право беспокоиться о семье.
— Это не ваша семья! — вот тут голос всё-таки сорвался. — То есть — это не ваш дом. Не ваша кухня. Не ваши банки.
Лариса Михайловна выпрямилась.
— Я мать Серёжи.
— А я его жена. И это моя дача. Наша с Серёжей. Мы её покупали, мы за неё платим, мы сюда приехали отдыхать. И я уже три месяца молчу, когда вы переставляете мой стол, комментируете мою морковь и занимаете детскую комнату. Но банки — это был мой труд. Три дня. И вы просто взяли и вылили.
— Потому что они прокисли!
— Они не прокисли! Так и должно быть — мутный рассол, живое брожение, это нормально! Вы просто не знали и не спросили. Вы никогда не спрашиваете!
В дверях стоял Серёжа.
Непонятно, сколько он там стоял. Достаточно, судя по лицу.
— Что случилось? — спросил он.
— Твоя мать вылила мои помидоры, — сказала Марина.
— Я спасала семью от отравления, — сказала Лариса Михайловна.
