— Вот пусть и помогает матери разгрузиться. Я три сумки из автобуса тащила, не молодею.
Марина положила полотенце на крючок. Медленно. Очень медленно.
За окном светило июньское солнце, грядки только-только пошли в рост, Сашка с Лёшкой гоняли мяч у забора. Всё лето было распланировано: тихое, своё, заслуженное после десяти месяцев города. Без будильников. Без пробок. И — она в это верила честно — без чужих людей на кухне.
Серёжа вошёл с лопатой, увидел мать — лопата едва не упала.
— Ма? Ты как сюда?
— Ногами, Серёженька. Автобус до Малиновки, потом пешком два километра. Ноги пока ходят.
— Но мы же не… мы не говорили, что…
— Что не ждёте? Вижу. — Лариса Михайловна уже открывала холодильник. — Огурцы мелкие. Надо было другой сорт брать, я говорила.
Марина вышла на крыльцо. Села на ступеньку. Достала телефон, написала подруге Тане одно слово: «Приехала».
Таня ответила мгновенно: «Надолго?»
«На лето», — напечатала Марина.
Три минуты тишины. Потом: «Держись. Я привезу вино».
С веранды уже доносилось:
— Серёжа, где вы тут спите? Мне раскладушку поставь в маленькой комнате. И сквозняков не надо, у меня спина.
— Ма, там Лёшка спит.
— Лёшка молодой, перетерпит. Небось на полу не рассыплется.
Марина смотрела на грядки. На петрушку, которую сама сеяла в апреле. На качели, которые Серёжа повесил в мае специально для этого лета.
Три месяца, — подумала она. — Девяносто дней.
— Марина! — позвали с кухни. — Где у тебя заварка нормальная? Это что, пакетики? Господи, ну что за привычки.
Марина встала. Пошла в дом.
Девяносто дней.
Ничего. Бывало и хуже.
Хотя, если честно, она не могла вспомнить когда.
Первую неделю Марина держалась.
Говорила себе: пожилой человек, здоровье, воздух нужен. Серёжина мать, в конце концов. Терпи.
Лариса Михайловна обустраивалась основательно. Маленькую комнату она переставила по-своему — кровать к другой стене, коврик у порога, на подоконник выставила три горшка с геранью, привезённые в отдельном пакете.
— Так теплее, — объяснила она Марине, которая зашла и застыла в дверях.
— Это была детская, — сказала Марина.
— Была. А теперь нормальная комната.
По утрам Лариса Михайловна вставала в шесть. Гремела на кухне чайником, скрипела половицами, включала радио — старую «Маяк», который шипел и хрипел, но она слушала его с видом человека, наконец вернувшегося домой.
Серёжа спал до восьми. Мальчишки — до девяти. Марина просыпалась от первого чайника и больше не засыпала.
— Ты чего такая, — спросил Серёжа на пятый день, увидев, как она сидит с кофе у окна, — невыспавшаяся?
— Нормально.
— Мама тебя не обижает?
Марина посмотрела на него.
— Нет.
— Ну и хорошо. — Он зевнул, потянулся. — Она, знаешь, одна там целый год. Ей тяжело.
— Знаю.
— Ты потерпи немного.
— Сколько?
— Ну… до сентября.
Марина допила кофе. Поставила кружку в мойку. Пошла полоть грядки — единственное место на даче, где можно было побыть одной хотя бы час.
Но на третий день Лариса Михайловна вышла следом с маленькой скамеечкой.
— Я тебе помогу. Мне нельзя долго стоять, буду сидя.
Они пололи рядом. Молча. Минут десять.
Потом Лариса Михайловна сказала:
— Ты морковь загустила. Надо прореживать, а то вырастет мелочь.
— Я знаю.
— Ну так прореди.
— Лариса Михайловна.
— Что?
— Ничего.
Марина выдернула сорняк. Потом ещё один. Сорняков было много. Это, пожалуй, было хорошо.
Всё началось с помидоров.
Марина ставила банки на полку — первая заготовка, гордость, восемь штук ровными рядами. Лариса Михайловна зашла, оглядела, взяла одну банку, повертела.
— Рассол мутный.
— Так и должен быть. Я без уксуса делаю, на молочной кислоте.
— Это что за выдумки?
— Не выдумки. Рецепт проверенный.
— Проверенный кем? — Лариса Михайловна поставила банку с таким видом, будто вернула её на место из вежливости. — Я сорок лет помидоры закрываю. Мутный рассол — значит, прокиснет.
— Не прокиснет.
— Прокиснет, говорю тебе.
— Лариса Михайловна, — Марина повернулась, — это моя кухня. Мои помидоры. Мой рецепт.
Пауза.
