- А Гена?
- Гена на работе.
Нина Павловна вздыхала. Она чувствовала что-то, но не спрашивала напрямую. Поколение, которое привыкло не спрашивать.
Лёшка тоже чувствовал. Ему было девять, и он стал тише. Перестал просить отца поиграть в приставку. Делал уроки сам, молча, за кухонным столом. Иногда поднимал голову и смотрел на мать такими глазами, от которых у Риты сводило челюсть.
- Мам, а вы с папой поедете на море летом?
- Посмотрим, сынок.
- Ты всегда говоришь «посмотрим».
- Потому что я не знаю.
Он кивнул и вернулся к тетради. Рита отвернулась к окну и прижала костяшки пальцев к подоконнику. Краска на подоконнике была шершавая, с мелкими пузырями. Геннадий красил в спешке, и это чувствовалось до сих пор.
В марте двадцать третьего Геннадий пришёл домой раньше обычного. Сел на кухне, положил руки на стол и сказал:
- Нам надо поговорить.
Рита стояла у плиты. Она варила макароны. Вода булькала, пар поднимался к вытяжке, которая не работала уже полгода.
- Говори.
- Я хочу развод.
Макароны продолжали вариться. Рита убавила огонь.
- Хорошо.
- Хорошо?
- Ты ждал другой реакции?
Он ждал. Она видела это по его лицу. По тому, как он сцепил пальцы, как дёрнулся кадык. Он готовился к крику, к слезам, к посуде, летящей в стену. Он готовился быть виноватым и одновременно правым.
- Рита, ты понимаешь, что я говорю?
- Ты хочешь развод. Я поняла. Макароны будут через пять минут, если хочешь поужинать.
Он встал из-за стола. Потоптался у двери. Потом ушёл в комнату.
Рита выключила плиту. Макароны переварились, но это не имело значения. Она стояла и смотрела на кастрюлю, на пар, на жёлтый кафель за плитой, на пятно от масла, которое не оттиралось с две тысячи шестнадцатого года.
Пять минут. Или десять. Она не считала.
Потом достала тарелки. Две.
Развод подали в апреле. Геннадий нашёл адвоката, молодого парня с модной стрижкой и привычкой начинать каждую фразу со слова «смотрите».
- Смотрите, квартира оформлена на вас. Ипотека выплачена. Жена не работала в момент покупки.
- Она была в декрете.
- Это не меняет сути. Основной заёмщик вы. Платили вы.
- А она?
- Она может претендовать на долю. Суд обычно делит пополам. Но мы можем попробовать оспорить.
Геннадий слушал и кивал. Адвокат рисовал схемы на листочке и говорил про прецеденты. Геннадий понимал одно: квартира должна остаться ему. Он за неё платил. Каждый месяц, двенадцать лет. Сорок семь тысяч рублей до две тысячи двадцатого, потом рефинансирование, потом досрочное погашение. Он помнил каждую цифру.
- А если она согласится на компенсацию? - спросил он.
- Тогда проще. Договорились, подписали соглашение у нотариуса, и всё.
- Она согласится.
- Вы уверены?
- Она не скандальная. Спокойная. Она всегда спокойная.
Адвокат посмотрел на него и ничего не сказал.
Геннадий предложил Рите встретиться в кафе. Нейтральная территория, как он выразился. Кафе на Волгоградском, рядом с домом, куда они ходили на блинчики по субботам, когда Лёшке было четыре.
Она пришла вовремя. Он опоздал на двенадцать минут.
- Пробки, - сказал он, хотя приехал на метро.
Она не ответила. Заказала чай. Он заказал американо и сразу начал:
- Рита, давай по-нормальному. Без суда. Я готов предложить тебе компенсацию. Квартира останется мне, а я выплачу тебе два миллиона. Можешь снять жильё, потом купить что-то в области.
Она держала чашку двумя руками. Чай был горячий, пар поднимался между её ладонями.
- Два миллиона.
- Да. Это справедливо.
- Квартира стоит четырнадцать.
- Рита, я за неё платил. Каждый месяц. Ты знаешь.
- Я знаю. А ещё я знаю, что она куплена в браке.
- Формально да. Но реально...
- Реально тоже да, Гена.
Он откинулся на спинку стула. Пальцы побарабанили по столу. Привычка, которую она знала двенадцать лет.
- Четыре миллиона. Последнее предложение.
- Нет.
- Что значит «нет»?
- Нет. Я хочу свою долю. Половину квартиры. Или половину стоимости по рыночной оценке.
Он наклонился вперёд.
- Ты понимаешь, что это семь миллионов? Где я их возьму?
