Она засмеялась над его шуткой про кота. Шутка была не смешная, он сам это знал. Но она засмеялась, и он подумал: вот эту я не упущу.
Через полгода расписались. Свадьбу делали маленькую, на двадцать человек, в кафе у станции. Мать Геннадия привезла пирог с капустой. Мать Риты привезла скатерть, вышитую крестиком, и замечание, что жених мог бы и галстук надеть.
- Я надел, - сказал Геннадий.
- Это не галстук, это удавка, - ответила тёща.
Рита тогда положила руку ему на колено под столом. Лёгкое прикосновение, почти ничего. Но он запомнил.
Квартиру купили в две тысячи пятнадцатом. Двушка на Волгоградском проспекте, пятый этаж, окна во двор. Ипотеку оформили на Геннадия. Рита тогда была в декрете с Лёшкой, и банк сказал: основной заёмщик один, так проще.
Она не спорила. Подписала согласие и пошла кормить сына.
Геннадий гордился этой квартирой. Сам выбрал, сам договорился, сам потолки красил в выходные, пока Рита укачивала мальчика в соседней комнате. Запах краски мешался с запахом детской присыпки, и от этого сочетания у него першило в горле, но он не жаловался.
Первые годы шли ровно. Лёшка рос, Рита вышла на работу бухгалтером в строительную фирму. Геннадий получил повышение. По вечерам они сидели на кухне, он читал новости в телефоне, она проверяла Лёшкину тетрадь по математике.
- Семь плюс восемь не пятнадцать? - спрашивал Лёшка.
- Пятнадцать, - отвечала Рита.
- А папа сказал четырнадцать.
- Папа пошутил.
Геннадий поднимал глаза от экрана, ловил её взгляд и улыбался. Она не улыбалась в ответ, но и не отводила глаз. Тогда ему казалось: это и есть семья. Тихо, надёжно, без лишнего.
Первая трещина появилась в две тысячи девятнадцатом. Или раньше. Рита потом говорила, что раньше, просто он не замечал.
Он стал задерживаться на работе. Не каждый день, но два-три раза в неделю. Приходил после девяти, ужинал один, смотрел футбол. Рита к тому времени уже лежала в спальне с книгой.
- Ты мог бы позвонить, - сказала она однажды.
- Я же написал в мессенджер.
- Написал «буду поздно». Это не звонок.
- А какая разница?
Она закрыла книгу, положила на тумбочку и выключила лампу. Он стоял в дверном проёме и не понимал, что не так. Свет из коридора падал на её плечо, и он видел, как она натянула одеяло до подбородка.
Разница была. Он просто не хотел её искать.
К двадцатому году они разговаривали в основном о Лёшке. Расписание, секция по плаванию, родительское собрание. Бытовые вопросы решались через сообщения, даже когда оба были дома. Она писала: «Купи молоко». Он отвечал: «Ок». Телефоны лежали на расстоянии вытянутой руки, а они переписывались.
Рита похудела. Не сильно, но заметно. Скулы стали резче, ключицы выступали над вырезом свитера. Она стала бегать по утрам, до того как Лёшка просыпался. Возвращалась с красными щеками и мокрыми волосами, пила воду из-под крана и уходила в душ.
Геннадий не спрашивал, зачем ей бег. Ему казалось, это что-то женское, вроде йоги или масок для лица.
А в две тысячи двадцать первом появилась Оксана.
Нет, не так. Оксана работала в соседнем отделе уже два года. Невысокая, рыжеватая, с круглыми щеками и привычкой говорить «ну вот» перед каждой фразой. Ей было тридцать два.
Геннадий не планировал. Он вообще не из тех, кто планирует такие вещи. Просто однажды они остались вдвоём в переговорной после совещания, и она сказала:
- Ну вот, ты всегда так серьёзно смотришь. Как будто мир вот-вот рухнет.
- Может, и рухнет, - ответил он.
- Тогда хотя бы кофе выпей перед концом.
Она принесла ему кофе из автомата. Растворимый, с привкусом пластика. Он выпил, и ему стало легко. Так легко, как не было уже давно.
Потом были ещё кофе. И обеды в столовой напротив. И сообщения по вечерам, которые он удалял перед тем, как войти в квартиру.
Рита ничего не говорила. Он был уверен, что она не знает.
Она знала с ноября.
