Галина почувствовала, как внутри что-то звякнуло, тонко, как ложка о край стакана. Она думала, что будет злость. Или крик. Или хотя бы слёзы. Но было другое. Спокойствие, от которого по спине шёл холод.
- Ты собирался подделать мою подпись?
- Нет. Я...
- Что?
- Я хотел тебя попросить.
- Попросить подарить мою дачу другой женщине?
Он убрал руки от лица. Глаза были красные. Не от слёз. От чего-то другого.
- Это звучит не так.
- Это звучит ровно так.
Галина отвернулась к окну. Мальчишки во дворе всё ещё гоняли мяч. Один из них упал, встал, отряхнул колени и побежал дальше. Она смотрела на него и думала: вот так просто. Упал. Встал. Побежал.
Она не стала кричать. Не стала задавать вопросы про Жанну, про то, как давно, про то, любил ли он её когда-нибудь. Всё это было неважно. Не потому что ей было всё равно. А потому что ответы ничего бы не изменили.
- Я подаю на развод, - сказала она.
- Галя...
- Я уже позвонила адвокату.
Он откинулся на стуле. Стул скрипнул.
- Из-за дачи?
- Нет, Витя. Не из-за дачи.
Она повернулась к нему. Посмотрела прямо, без прищура, без дрожи в подбородке. Так смотрят, когда решение уже принято и дышать стало легче.
- Дача просто показала то, что я давно чувствовала. Что меня здесь нет. Для тебя. Нет моих границ, нет моей собственности, нет моего голоса. Есть твои планы, и я в них где-то сбоку. Как табуретка с треснутой ножкой, которую ты два года не можешь починить.
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
- Я починю.
- Не надо.
В понедельник Галина поехала к адвокату. Ольга Петровна Ларина оказалась женщиной за пятьдесят, с короткой стрижкой и тяжёлыми серьгами, которые покачивались при каждом движении головы. Кабинет пах кожей и чем-то хвойным, наверное, освежитель.
- Итак. Дача оформлена на вас, получена по наследству. Он не имеет прав. С этим просто.
Она говорила быстро, записывая что-то в блокнот.
- Квартира?
- Куплена в браке. Ипотеку платили вместе.
- Значит, делим. Ребёнок?
- Сыну семнадцать. Через четыре месяца восемнадцать.
- Алименты не потребуются. Раздел имущества: квартира пополам, автомобиль?
- Его. Куплен до брака.
- Хорошо. Вам нужна квартира или деньги?
- Квартира. Мне и Антону.
- Тогда предложим ему выкупить вашу долю или вы выкупите его. Как финансово удобнее.
Галина сидела на стуле и чувствовала, как слова адвоката ложатся одно за другим, ровно, как кирпичи. Стена. Она строила стену. И это было правильно.
- Ольга Петровна, он может попытаться ещё что-то провернуть с дачей?
- Может попытаться. Не может преуспеть. Право собственности зарегистрировано на вас. Любая попытка переоформить без вашего согласия, это уголовное дело. Мошенничество. Подделка документов. Он это уже понимает.
- Думаю, да. Нотариус ему отказал.
- Вот и хорошо. Подпишите здесь и здесь.
Ручка была тяжёлая, металлическая, с гравировкой. Галина подписала. Потом ещё раз. Буквы выходили крупные, с нажимом.
Антону она позвонила вечером. Долго набирала номер, стирала, набирала заново. Не потому что не знала, что сказать. Знала. Просто каждый раз, когда она думала о сыне, внутри поднималось что-то тёплое и колючее одновременно.
- Мам, привет. Что-то случилось?
- Антош, я хочу тебя предупредить. Мы с папой разводимся.
Молчание. Она слышала, как он дышит. И ещё какой-то фоновый звук, музыка, наверное, в общежитии.
- Из-за чего?
- Из-за многих вещей. Не из-за одной.
- Ладно.
Одно слово. Ровное, без надрыва. Она ждала чего-то ещё. Он молчал.
- Ты как? - спросила она.
- Нормально, мам. Я вроде как... не удивлён.
Что-то внутри неё сдвинулось. Не лопнуло, не разбилось. Сдвинулось.
- Ты давно замечал?
- Ну, да. Вы же как соседи жили. Я не маленький.
Семнадцать лет. Она думала, что скрывает. Что фасад держится. А он видел сквозь стены, как дети видят: не анализируя, а чувствуя.
- Дача останется наша?
- Да. Это бабушкина.
- Хорошо. Я летом приеду, яблони обрежу. Там две уже старые совсем.
Она улыбнулась. Первый раз за эти три дня.
- Приезжай.
