Она положила трубку. Села на табуретку в коридоре, ту самую, с треснутой ножкой, которую Виктор обещал починить два года назад. Табуретка покачнулась. Галина выпрямила спину.
Договор дарения. Он собирался подарить Жанне её дачу. Бабушкину дачу с антоновкой и чердаком и белым тазом с синими цветами.
Вечером она не стала готовить ужин. Просто не стала. Виктор пришёл в восемь, увидел пустой стол и нахмурился.
- А поесть?
- В холодильнике есть сыр и хлеб.
- Я целый день работал, Галя.
Она сидела на диване и листала старый фотоальбом. Бабушкин. Чёрно-белые карточки с рваными краями, где молодая бабушка стоит рядом с кустом смородины и щурится на солнце. На обороте одной фотографии карандашом: «Кривошеино, лето 1973».
- Ты меня слышишь?
- Слышу.
- И?
- И ничего. Сыр в холодильнике.
Он постоял в дверном проёме. Потом ушёл на кухню. Было слышно, как он хлопает дверцей, как режет хлеб, как наливает воду в стакан. Звуки обычного вечера в обычной квартире, где всё давно не обычно.
Галина перевернула страницу альбома. Вот бабушка с дедом у крыльца. Дед держит лопату. Бабушка, лейку. Между ними маленькая девочка в белых колготках, это мама. Лица серьёзные, как на паспорт. Только у мамы в руке ромашка, и она смотрит не в камеру, а куда-то вбок, на что-то, чего на фотографии нет.
Виктор вернулся с бутербродом. Сел в кресло напротив.
- Ты обиделась на что-то?
- Нет.
- Тогда что?
- Ничего, Витя. Ешь свой бутерброд.
Он жевал. Она листала. Между ними было полтора метра и девятнадцать лет. Или то, что осталось от них.
Ночью Галина снова не спала. Лежала на своей половине кровати и думала. Не о Жанне. Не о даче. О том, в какой момент всё сломалось.
Может, когда родился Антон и она три года не выходила из дома. А Виктор работал допоздна и приходил, когда ребёнок уже спал. Она кормила, стирала, укачивала, а он спрашивал: «Почему в доме бардак?»
Может, когда Антон пошёл в школу и она вышла на работу. Виктор сказал: «Зачем тебе эта контора, я же зарабатываю нормально». Она пошла всё равно. Бухгалтером в поликлинику. Зарплата маленькая, но своя. Это было важно.
А может, когда пять лет назад они поехали на дачу вдвоём, без Антона, и она предложила посидеть вечером на крыльце, как раньше. Он сказал: «Комары сожрут». И включил телевизор.
Комары. Она лежала и вспоминала этих комаров. Летний вечер, запах скошенной травы у забора соседей, оранжевое небо за соснами. Она стояла на крыльце одна. Из дома доносился футбольный комментатор.
Тогда она поняла. Не словами, а тем самым ощущением, которое живёт не в голове, а где-то в позвоночнике, между лопатками. Ощущение, что ты одна. Даже когда рядом кто-то есть.
Утро субботы. Последний из трёх дней.
Галина проснулась в шесть. Виктор ещё спал, повернувшись к стене. Она встала тихо, оделась и вышла на кухню. Сварила кофе. Настоящий, в турке, как бабушка учила: на медленном огне, помешивая ложкой, не давая закипеть.
Кофе пах горьковато и темно. Она сделала глоток и обожгла язык. Боль была правильная, точечная. Она сосредоточилась на ней.
План был простой.
В восемь она позвонила маме.
- Мам, доброе утро.
- Галочка, что случилось? Ты никогда по субботам не звонишь.
- Мне нужно с тобой поговорить. Про дачу.
Пауза. Мама жила в Туле, одна, в двухкомнатной квартире с котом и геранью на подоконнике. Ей было шестьдесят семь, но голос по телефону звучал на сорок.
- Что с дачей?
- Виктор пытается переоформить её на другую женщину.
Тишина. Потом мамин голос, тихий, без паники:
- Он не может. Это бабушкина.
- Я знаю. Но он записался к нотариусу на сегодня.
- Ты документы проверяла?
- Звонила в Росреестр. Всё чисто, собственник я. Но он мог подготовить что-то.
- Галя, слушай меня. Бабушка эту дачу тридцать лет держала. Когда дед умер. Когда деньги кончились. Когда крышу сорвало в девяносто четвёртом. Она её не отдала. И ты не отдашь.
Галина сжала кружку. Тёплая, шершавая, со сколом на ручке. Она закрыла глаза.
- Не отдам.
