Она приехала в Москву из Воронежа в двадцать три года с одним чемоданом, красным дипломом экономического факультета и таким запасом энергии, что её хватило бы, кажется, на троих. Снимала комнату в Бирюлёво, добиралась на работу полтора часа в одну сторону, ела в офисе то, что брала с собой из дома, потому что кафе рядом с работой стоили дороже, чем она тогда могла себе позволить. Она об этом не грустила. Она работала.
С Сергеем они познакомились на корпоративе — он работал в той же компании, в соседнем отделе, и пришёл на вечеринку в пиджаке, который, по всей видимости, надевал только по торжественным случаям. Он был обаятельным, немного нескладным и очень столичным: знал, где что находится, говорил про районы с интонацией местного жителя, умел ориентироваться в метро с закрытыми глазами. Валя тогда ещё путала Арбатскую с Арбатом и иногда выходила не на той станции. Это её немного смешило.
Они встречались почти два года, прежде чем Сергей привёл её домой знакомиться с мамой.
О том, что это будет непросто, Валя догадалась ещё в прихожей.
Людмила Борисовна открыла дверь, оглядела Валю с головы до ног — не грубо, но очень внимательно, как оглядывают предмет, который принесли на оценку — и произнесла: «Ну, проходи». Без имени. Просто «проходи».
За чаем она расспрашивала Валю о родителях, о том, где та выросла, где училась. Когда Валя сказала «Воронеж», Людмила Борисовна кивнула с таким видом, будто это всё объясняло.
— Серёженька у нас коренной москвич, — сообщила она, не глядя на Валю. — Мы здесь с восемнадцатого века. У нас в роду и дворяне были, между прочим.
Сергей в этот момент намазывал варенье на хлеб и делал вид, что очень поглощён этим занятием.
Валя улыбнулась и выпила чай.
Она тогда ещё думала: ну и что? Москвичка и москвичка. Это же не повод...
Но повод, как выяснилось, был. Точнее, Людмила Борисовна его нашла. А точнее, придумала. И пользовалась им при каждом удобном случае.
«Понаехали тут» — это была её любимая фраза.
Произносила она её по-разному: иногда вскользь, вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, — просто так, в воздух, когда речь заходила о пробках или переполненном метро. Иногда чуть громче, чтобы Валя точно слышала. А иногда — на гостей, при людях, без всякого стеснения.
— Лимитчица, — говорила она подруге по телефону, пока Валя мыла посуду на кухне и делала вид, что не слышит. — Ну а что ты хочешь? Деревня есть деревня. Серёженька, конечно, влюбился, молодость... Но я ему говорила: найди московскую девочку, со своей культурой, со своими корнями.
Валя тогда домыла тарелки, аккуратно сложила их в сушилку, вытерла руки и вышла в коридор. Оделась. Попрощалась.
В метро она смотрела в тёмное стекло и думала: что такое «своя культура»? И чья именно?
Она выросла в семье, где по вечерам читали вслух. Где отец, инженер-конструктор, объяснял ей тригонометрию на примере башенных кранов. Где мама шила ей на выпускной платье сама, потому что магазинные были хуже. Это что, не культура? Это деревня?
Но она молчала. Долго молчала.
Потому что Сергей был хорошим человеком. Потому что свекровь была его матерью. Потому что Валя понимала: скандалы ни к чему хорошему не приведут.
Она молчала и работала. Это она умела лучше всего.
Через три года после свадьбы у них с Сергеем появилась квартира — Валя настояла на ипотеке, сама выбирала район, сама вела переговоры с банком, сама считала платежи. Сергей подписывал документы и говорил, что во всём этом разбирается Валя.
Потом она ушла с наёмной работы. Это было страшно — по-настоящему страшно, так что несколько ночей она почти не спала и лежала в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. Но она ушла. Зарегистрировала небольшую консалтинговую компанию, взяла первые заказы у знакомых, сделала их хорошо, потом взяла ещё. Работала по двенадцать часов в сутки. Нанимала людей аккуратно, только тех, кому доверяла.
Бизнес рос.
