растут проценты на вкладе. Твой диктат оказался отличным мотиватором.
— Да ты просто с ума сошла, убогая идиотка, купившая бетонный скворечник на выселках! — Станислав яростно взмахнул руками, едва не задев свой драгоценный итальянский торшер. — Ты хоть понимаешь, во что ввязалась? Тридцать лет будешь жрать дешевые макароны по акции и трястись над каждой копейкой! Это не инвестиция, это финансовое самоубийство для такой недалекой провинциалки, как ты! Район для маргиналов, крошечный метраж, дешевые лифты, которые ломаются через день. Ты будешь ездить на автобусе в забитом салоне, дышать чужим потом и считать мелочь от получки до получки! Твоя мать вложила последние гроши в эту бредовую идею, и вы обе в итоге останетесь у разбитого корыта, когда банк отберет этот неликвид за долги!
Он заметался по просторной гостиной, словно загнанный в угол хищник, внезапно обнаруживший, что клетка заперта снаружи. Его дорогие кожаные туфли глухо стучали по массиву ясеня, нарушая привычный, выверенный до децибела звуковой фон квартиры. Станислав пытался найти слабое место в броне жены, нащупать ту самую болевую точку, на которую он давил годами. Ему было жизненно необходимо обесценить ее поступок, размазать ее триумф по идеально чистому полу, доказать, что она совершила фатальную, непоправимую ошибку.
— Мой скворечник, Стас, находится ровно в двадцати минутах езды от центрального парка, — холодно парировала Виктория, аккуратно забирая зеленую папку со стеклянной поверхности стола. — Там отличная планировка, закрытый двор и панорамные окна. Но самое главное его достоинство заключается в том, что там нет тебя. Там нет вечно недовольного надзирателя, который ходит за мной с белой перчаткой и проверяет уровень пыли на плинтусах. Моя мать, в отличие от тебя, умеет поддерживать и любить безусловно. Она не выставляет мне счета за съеденный кусок сыра и не заставляет кланяться за право просто сидеть в кресле. Я лучше буду есть макароны из пластиковой тарелки, сидя на голом полу, чем давиться коллекционным вином под твои бесконечные лекции о моей ничтожности.
Станислав резко остановился. Лицо его исказила гримаса неподдельной, концентрированной злобы. Он шагнул к жене, нависая над ней всем своим весом, пытаясь задавить ее физически, раз уж моральное превосходство рассыпалось в прах. Он попытался выхватить у нее зеленую папку, чтобы разорвать эти ненавистные бумажки в клочья, но Виктория ловко отступила назад, пряча документы в сумку. Его напряженные пальцы схватили лишь пустоту. Его дыхание, сбивчивое и тяжелое, обжигало лицо Виктории, но она даже не шелохнулась. Она смотрела на него с откровенной брезгливостью, словно на неприятное насекомое.
— Ты ничтожество, которое возомнило себя независимой женщиной! — прошипел он, сжимая кулаки с такой силой, что на костяшках проступила синева. — Ты думаешь, что кому-то нужна со своим кредитным ярмом? Да ты приползешь ко мне через полгода! Будешь валяться в ногах и умолять пустить тебя обратно, когда поймешь, что не тянешь ежемесячные платежи! Но я даже на порог тебя не пущу. Ты сгниешь в своей дешевой берлоге в полном одиночестве!
— Одиночество — это то, что окружает тебя прямо сейчас, Станислав, — Виктория усмехнулась, и эта снисходительная улыбка ударила по его самолюбию сильнее любой пощечины. — Посмотри вокруг. У тебя нет ни друзей, ни близких. Никто не хочет приходить в твой музей идеальных вещей, потому что ты высасываешь из людей всю энергию. Тебе не нужна была жена, партнер или собеседник. Тебе нужна была покорная жертва, бесплатный зритель для твоего ежедневного спектакля под названием «Я великий хозяин жизни». Ты жалкий, закомплексованный тиран, чья власть заканчивается ровно там, где начинается порог этой бетонной коробки.
