Он подошел вплотную к окну, агрессивно нависая над ней всей своей массивной фигурой. Станислав обожал такие моменты тотального контроля. Ему физически требовалось доказывать свою значимость через постоянное подавление, через ежедневное напоминание о том, кто в их тандеме обладает ресурсами, а кто является лишь зависимым, бесправным придатком.
— Ты постоянно забываешь свое место в пищевой цепочке, Вика, — процедил он, понизив голос до зловещего, шипящего шепота. — Ты пришла в мою жизнь ни с чем. Обычная бесприданница, которой невероятно повезло вытянуть счастливый билет. И вместо того чтобы каждый вечер говорить мне спасибо за то, что ты не мотаешься по промерзлым электричкам и не делишь санузел с соседями-алкоголиками, ты смеешь качать права из-за какого-то паршивого торшера. Я не потерплю малейшего самоуправства. Ты меня поняла?
Виктория внимательно смотрела в его надменные, светлые глаза и видела перед собой абсолютно чужого, закомплексованного человека. Мелочного домашнего диктатора, который компенсировал свою внутреннюю пустоту и неуверенность тотальным бытовым террором.
— Я тебя очень хорошо поняла, Станислав, — ее голос прозвучал удивительно мягко, с легкой, почти незаметной ноткой иронии. — Твои правила, твоя территория, твой идеальный, неприкосновенный порядок. Я больше никогда не прикоснусь к этому креслу.
— Вот и славно, — самодовольно усмехнулся он, с готовностью принимая ее внешнее спокойствие за окончательную покорность. — И убери немедленно свою сумку из коридора. Она портит эстетический вид на входную зону.
— Ты посмотри на это, Виктория, просто подойди и полюбуйся на плоды своей жизнедеятельности! — Станислав брезгливо провел указательным пальцем по матовой поверхности кухонного острова из черного гранита и продемонстрировал жене едва заметную влажную полоску. — Вода. Обычная сырая вода, которую ты даже не удосужилась вытереть насухо микрофиброй. Этот камень впитывает влагу, на нем остаются невыводимые пятна, но тебе же абсолютно плевать на стоимость этой столешницы. Для тебя это просто кусок мебели, на который можно бросать грязные ложки и ставить мокрые чашки.
Он выхватил из специального диспенсера бумажное полотенце и принялся с остервенением натирать гранит, всем своим видом демонстрируя невероятные страдания эстета, вынужденного делить пространство с варваром. Виктория медленно отлепилась от панорамного окна в гостиной и сделала несколько шагов в сторону кухни. На ее лице не было ни тени раскаяния или страха, лишь холодное, исследовательское любопытство. Она смотрела на своего мужа так, словно он был забавным, но очень шумным экспонатом в музее человеческих пороков.
— Я иногда смотрю на тебя и поражаюсь собственной благотворительности, — продолжал распыляться Станислав, скомкав салфетку и отправив ее в сенсорное мусорное ведро. Его голос набирал обороты, приобретая те самые металлические, звенящие нотки, которые он обычно использовал для отчитывания нерадивых подчиненных в офисе. — Я вытащил тебя из панельной хрущевки, привел в элитный жилой комплекс с консьержем и подземным паркингом. Да твои подружки-неудачницы зеленеют от зависти каждый раз, когда видят твои фотографии в этих интерьерах! Но в тебе на генетическом уровне заложена эта провинциальная неряшливость. Настоящая, классическая бесприданница, которая пришла на все готовое и считает, что ей обязаны стелить ковровые дорожки.
Виктория спокойно наблюдала за тем, как он поправляет идеально ровную стопку глянцевых журналов на журнальном столике. Раньше каждое такое слово било наотмашь. Раньше она пыталась оправдываться, доказывать свою значимость, рассказывать о своих профессиональных успехах и о том, что она тоже вносит вклад в их совместный бюджет. Но Станислав всегда мастерски обесценивал любые ее достижения, сводя все к одному железобетонному аргументу: кто владеет квадратными метрами, тот и устанавливает законы.
