После суда прошло три дня.
Дядя Лёша пришёл в приют за Катей рано утром. В руках — старая холщовая сумка с её вещами: свитер, который он сам связал прошлой зимой, тетрадка с рисунками, пара носков с котиками.
Рада сидела рядом, хвост метлой по полу.
Тамара Ивановна стояла в коридоре. Руки скрещены, губы сжаты, как всегда. Но глаза были другие — не строгие, а усталые, почти тёплые.
— Документы все подписаны, — сказала она тихо. — Опека твоя. На три года, потом продлим. Если что не так — звони сразу. И… береги её.
Катя вышла из комнаты. Волосы заплетены в две косы (она сама научилась за этот год). На плече — маленький рюкзачок. В руках — Рада за ошейник.
Она остановилась в дверях. Посмотрела на Тамару Ивановну.
— Спасибо, — сказала она почти шёпотом.
Тамара Ивановна кивнула.
— Иди уже. Не стой.
Катя подошла и неожиданно обняла её — быстро, неловко, но крепко.
Тамара Ивановна замерла. Потом медленно положила руку ей на голову.
— Всё, иди, — буркнула она, но голос дрогнул.
Они вышли на крыльцо.
Машина дяди Лёши стояла у ворот — старая «Нива», облупленная, но надёжная.
Рада запрыгнула на заднее сиденье первой, села у окна и смотрела на Катю, будто говорила: «Ну же, скорее».
Катя села впереди. Дядя Лёша завёл мотор.
Поехали.
Дорога была знакомая — та же, по которой её когда-то увозили. Только теперь наоборот.
Катя смотрела в окно. Деревья, поле, старый мост через речку.
