Истории из жизни
MAX ·
— Хватит указывать мне, как жить в моём доме, вы мне не мать — сказала невестка и положила на стол документы
— Вот эта комната будет наша с Толиком, а вы, Марина, пока в кухне на раскладушке поспите. Временно, — свекровь сказала это так спокойно, будто речь шла о погоде, а не о квартире, за которую Марина платила ипотеку четыре года.
Марина застыла посреди прихожей с сумками из магазина в руках. Молоко, хлеб, пакет с яблоками — всё это вдруг стало невыносимо тяжёлым.
— Простите, что значит «ваша комната»?
Тамара Николаевна повесила пальто на крючок — на её, Маринин, крючок, — и повернулась с улыбкой. Улыбка была мягкая, добрая, материнская. Именно такой улыбкой она умела говорить самые страшные вещи.
— Ну а как же, доченька. Мы теперь вместе живём. Одна семья. Я старенькая уже, мне тяжело одной. Толик всё понимает.
Толик. Муж. Стоял за спиной матери, смотрел куда-то в пол, теребил край свитера. Тот самый свитер, который Марина связала ему на прошлый Новый год.
— Толя, — тихо позвала она. — Ты знал?
Он поднял глаза на секунду. И снова опустил.
— Марин, ну мама же права. Ей одной тяжело. Мы же не звери.
Сумки выскользнули из рук. Яблоки покатились по полу — красные, круглые, весёлые. Одно закатилось под тумбочку, и Марина зачем-то долго смотрела ему вслед.
Значит, знал.
Она вспомнила, как две недели назад муж как-то странно спрашивал за ужином: «А ты не думала, что маме одной трудно?» Тогда Марина отмахнулась — конечно трудно, надо чаще навещать, звонить. Ей и в голову не пришло, что за этим вопросом стоял целый план. План, в котором её собственную квартиру уже поделили. Без неё.
— Тамара Николаевна, — Марина выпрямилась, — это моя квартира. Я её купила до свадьбы. Я плачу за неё каждый месяц.
Свекровь всплеснула руками, и лицо её приобрело выражение оскорблённой святости.
— Ах вот как заговорила! «Моя»! А муж тебе, значит, никто? Он тебе чужой? У нас же семья, всё общее должно быть! Толик, ты слышишь, как твоя жена рассуждает?
Толик молчал. Марина смотрела на него и не узнавала человека, за которого выходила замуж три года назад. Того, кто носил ей чай, когда она болела. Кто смеялся над её шутками. Куда он делся?
— Ладно, — сказала она глухо. — Давайте разберёмся спокойно. Раздевайтесь, я чай поставлю.
Свекровь тут же подобрела.
— Вот, другое дело. А то раскричалась. Ты, Мариночка, вообще нервная какая-то. Толик, я тебе давно говорила.
Марина ушла на кухню. Руки дрожали, когда она наливала воду в чайник. За стеной свекровь уже командовала — двигай туда, ставь сюда, эту тумбочку вообще выкинуть надо, старьё. Её тумбочку. Бабушкину.
Марина оперлась о столешницу и закрыла глаза. Три года. Три года она была удобной. Молчала, когда свекровь приходила без предупреждения и проверяла холодильник. Улыбалась, когда та вслух рассуждала, что невестка «не умеет мужа кормить». Терпела, когда Тамара Николаевна перестилала за ней постель, потому что «складки не так лежат».
А Толик всегда был на стороне матери. Всегда.
— Мам, ну ты чего опять командуешь, — донёсся из комнаты его слабый голос. Единственная попытка. Жалкая.
— А кто тут хозяйка, я или эта твоя? — отрезала свекровь. И Толик замолчал.
«Эта твоя». Не Марина. Не жена. «Эта».
Чайник закипел. Марина разлила чай по трём чашкам — своим, любимым, в мелкий синий цветочек. Достала печенье, конфеты. Всё как положено. Всё, чтобы быть хорошей.
Они сидели за столом, и свекровь рассказывала, как всё будет теперь устроено. Что готовить она будет сама, потому что «у Мариночки руки не оттуда». Что деньги на продукты пусть Толик отдаёт ей, матери, а то «жена всё на тряпки спустит». Что в выходные они будут ездить на дачу — на дачу свекрови, полоть грядки.
— А работать когда? — спросила Марина.
— Работа не волк, — засмеялась Тамара Николаевна. — Семья важнее. Родишь наконец, чего тянешь? Три года женаты, а внуков всё нет. Может, с тобой что не так?
