Истории из жизни
MAX ·
Идея с подтяжкой лица пришла Люде, как это обычно и бывало, внезапно, будто озарение. Ей было чуть за сорок, развод с первым мужем давно остался позади, а второго всё никак не находилось, и Люда всё чаще жаловалась матери, что мужчины теперь избалованы и хотят себе спутницу помоложе, и что если она хочет устроить личную жизнь по-настоящему хорошо, ей нужно выглядеть безупречно.
— Подтяну лицо — и совсем другое дело будет, — рассуждала она за семейным ужином, разглядывая себя в зеркальце пудреницы. — Сейчас это все делают. И знаешь, какие мужчины на таких женщин смотрят? Серьёзные. Обеспеченные. Не голытьба всякая.
Мать кивала с полным сочувствием — она вообще редко в чём-то отказывала дочери, находя оправдание любому её капризу.
— Правильно, доченька. Себя нужно беречь, следить за собой. Красота — это вложение.
Толя в этот вечер отмалчивался, чувствуя, куда клонится разговор. И действительно, спустя пару дней Люда позвонила ему сама.
— Толь, слушай, мне бы помощь нужна. С деньгами.
— Люд, у меня сейчас не лучшие времена, если честно, — начал он осторожно.
— Да ладно тебе, — перебила она с той лёгкостью, которая всегда обезоруживала его в детстве и продолжала обезоруживать сейчас. — Ты же зарабатываешь нормально. Мне немного нужно, на процедуру. Я потом верну, ты же знаешь.
Толя знал. Знал и то, что «потом» у сестры имеет свойство растягиваться на неопределённый срок, а «верну» часто оказывается формальностью, произнесённой для успокоения совести, а не реальным намерением.
— У меня правда сейчас туго, — повторил он. — Всё, что было свободного, в прошлом месяце ушло на машину.
— Ну попроси у Тани тогда, — сказала Люда так буднично, будто речь шла о том, чтобы одолжить соль у соседки. — У неё же вклады эти вечные, копит-копит. Немного возьмёте, никто и не заметит.
— Люд, это не мои деньги.
— Так вы же семья! — В голосе сестры зазвучало искреннее возмущение, будто Толя сказал какую-то дикость. — Что значит не твои? Общий бюджет же, все так живут.
Толя повесил трубку с тяжёлым чувством, но разговор на этом не закончился — вечером позвонила мать.
— Толя, сынок, ты чего сестру расстраиваешь? — начала она с укором, будто это он был виновником всех бед. — Ей действительно нужно. Ты же понимаешь, возраст такой, надо успевать, пока не поздно. Она же одна, никто её не поддержит, если не мы.
— Мам, у меня свободных денег нет.
— А у Тани есть, — сказала мать таким тоном, будто это решало вопрос раз и навсегда. — Она же вон всё копит, копит, туда-сюда перекладывает. На что копит-то? На чёрный день? Так вот у Люды чёрный день и наступил, считай.
— Мам, это не чёрный день. Это как шуба, только для лица.
— Не язви, — отрезала мать. — Ты вообще о сестре подумай. Хочешь, чтобы она одна на старости лет осталась? Мы одна семья, Толя. Должны друг другу помогать. А то ты как чужой стал совсем, с тех пор как женился. Жену слушаешь, а мать с сестрой уже и не в счёт.
Эти слова легли на давнюю, глубоко въевшуюся вину, которую Толя носил в себе с юности — вину сына, который однажды выбрал свою семью и тем самым будто предал прежнюю. Мать умела нажимать на эту точку виртуозно, годами оттачивая мастерство, и Толя каждый раз поддавался, хотя разумом понимал, что его используют.
Он промучился несколько дней. Разговаривал с Таней об этом лишь мельком, стараясь не выдать, насколько глубоко засела в нём мысль о том, чтобы всё-таки взять деньги. Таня, будто предчувствуя неладное, сама завела разговор:
— Толь, если сестра твоя опять начнёт деньги просить — сразу говори нет. Хорошо? Не тяни, не думай, просто откажи сразу. Иначе они тебя измотают.
— Да я понимаю, — соврал он, хотя внутри уже почти решился.
Мать звонила ещё несколько раз, каждый раз с новой интонацией — то жалобной, то возмущённой, то обиженной, будто сын нарочно причинял ей боль своим бездействием. Люда прислала фотографии клиники, где собиралась делать процедуру, приписав, что запись горит, что скидка вот-вот закончится, что если не сейчас — то никогда.
И Толя сдался.
