Истории из жизни
MAX ·
— Ох, Жанчик… — бас Виталия звучал глухо, но каждое слово падало в комнату, как камень. — Как же я устал. Ты не представляешь. От ее кислой мины, от ее вечной экономии. Вот у тебя… темперамент! Огонь! Не то что у моей воблы сушеной.
Я стояла, опираясь рукой о спинку стула, и пальцы сжимали дерево так сильно, что перестали чувствовать фактуру лака. Боли не было. Обиды тоже.
Пришло лишь ледяное, кристальное понимание: это конец спектакля, который я играла тридцать лет.
Гости боялись пошевелиться. Люди сидели, словно пригвожденные к стульям. Ситуация была настолько сюрреалистичной и стыдной, что никто не смел нарушить этот кошмарный эфир.
— Когда мы уже в санаторий рванем? — продолжал Виталий, видимо, обнимая сватью. — Я ей сказал, что у меня командировка в Сызрань на две недели. На завод, наладка оборудования. Поверила, дура. Даже чемодан мне собирать начала.
Сергей, зять, сидел, вцепившись в край стола. Желваки на его скулах ходили ходуном, а взгляд метался от окна к плачущей жене.
— В Сызрань? — захихикала Жанна. Звук был противный, булькающий. — Оригинально. Главное, чтобы денег дал. А то твоя Галька каждую копейку считает, жмотина. На свадьбу детям пожалела, а у самой заначка под матрасом.
— Да возьму я ее карту! — самодовольно хмыкнул мой муж. — Я знаю, где она пин-код записала, в синем блокноте. Склерозница старая. Сниму все подчистую, скажем — мошенники взломали, или банк заблокировал. Она в этих технологиях — ноль.
Я обвела взглядом стол.
Петр Иванович смотрел в потолок, делая вид, что изучает люстру. Тетка Нина крестилась мелким крестом под столом.
Дочь Марина медленно опустила руки на колени. Звон ее браслета о край тарелки прозвучал как выстрел в висок.
— А что с квартирой? — жадно спросила Жанна. — Ты обещал решить вопрос. Сережке с Маринкой тесно в двушке.
— Да перепишу я дачу на тебя фиктивно, успокойся. Скажу Гале, что продали, чтобы долги закрыть, якобы я в аварию попал. Галька все схавает, она у меня привыкшая терпеть. У нее хребет мягкий, гнется во все стороны.
«Привыкшая терпеть».
Эти слова повисли в сгустившемся воздухе, как ядовитый дым.
Я посмотрела на свои руки. Спокойные. Никакой дрожи.
Я терпела, когда он забывал встретить меня из роддома. Терпела его «задержки на совещаниях», от которых несло дешевым коньяком. Терпела его вечное недовольство тем, что я мало зарабатываю, пока тащила на себе дом и детей.
Я была фундаментом. Несущей стеной, на которой держалась эта гнилая конструкция под названием «семья».
Но фундамент дал трещину. И сегодня эта конструкция рухнет.
Разговор на балконе перешел в стадию влажных, неприятных звуков поцелуев.
— Фу, — отчетливо и громко произнесла Марина в полной тишине.
Она встала из-за стола. Слезы катились по ее щекам, размазывая тушь, но взгляд был жестким, незнакомым. В нем горела та самая ярость, что передается по женской линии, когда трогают самое дорогое.
— Мама… — прошептала она, делая шаг ко мне.
Я подняла ладонь, останавливая ее. Не надо слов. Сейчас слова были лишними, они бы только все испортили.
На балконе завозились. Видимо, осенняя прохлада начала пробираться под тонкое платье Жанны, или у них закончился запал.
Ручка балконной двери дернулась.
Раз. Другой.
Дверь не поддалась ни на миллиметр.
— Э? — послышалось приглушенное мычание Виталия. — Галь? Открой! Заело что-то!
Он дернул сильнее, наваливаясь плечом. Пластик жалобно скрипнул, но замок держал оборону.
Виталий прижался лицом к стеклу, расплющивая нос, и заглянул внутрь. И тут он увидел картину, достойную финала классической трагедии.
Пятнадцать человек гостей сидели в гробовом молчании и смотрели прямо на него. Никто не жевал. Никто не улыбался. Это был взгляд коллективного судьи, выносящего приговор без права обжалования.
Сергей смотрел на мать с такой смесью отвращения и боли, что мне стало его жаль. Марина не сводила глаз с отца. А я сидела во главе стола и медленно, методично размешивала сахар в давно остывшем чае, не поднимая глаз.
