Истории из жизни
MAX ·
«Семья», — эхом отдалось в голове у Марины. Семья — это когда делят последний кусок хлеба, а когда муж вынимает у жены подушку безопасности, чтобы мамочке было удобнее кушать котлетки, это уже не семья, а паразитизм.
Но точка невозврата была пройдена не тогда, а через неделю.
Была глубокая ночь, Марину мучила изжога, встала, чтобы выпить воды. Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда тянуло сигаретным дымом, свекровь курила в форточку, хотя Марина просила этого не делать сто раз, и слышался шёпот.
Марина замерла.
— …Ой, сынок, ну ты посмотри на неё, — шипела Лидия Ивановна. — Она же чернявая, глаза бегают, цыганщина какая-то, а ты у нас светленький, в породу Морозовых, глаза голубые, кожа белая.
— Мам, ну Марина тоже русская… — вяло сопротивлялся Олег.
— Русская, русская… Знаю я этих музыкантш! Гастроли, концерты, банкеты пьяные, нагуляла она, Олежек, как пить дать нагуляла.
— Мам, ну что ты начинаешь…
— Я не начинаю, я глаза тебе раскрываю! Ты посмотри на УЗИ, врач сказал нос крупный, а у тебя нос аристократический, тонкий! У нас в роду таких шнобелей не было, чужого кормить будешь? Всю жизнь на чужое семя работать?
Повисла пауза, Марина стояла в тёмном коридоре, прижав руку к животу. «Защити меня, — молила она про себя, обращаясь к мужу. — Скажи ей, чтобы она заткнулась, вышвырни её вон, ну же!»
— Не знаю, мам… — вздохнул Олег. — Я тоже думал об этом, реально сроки эти мутные… И нос этот.
— Вот! — торжествующе прошептала свекровь. — Слушай мать, родит, тогда посмотрим. Если чёрный или носатый, сразу отказную пиши, ДНК сделаем, я не позволю, чтобы ты байстрюка растил.
— Ладно, посмотрим на ребёнка, если будут сомнения, сделаем тест, я чужого растить не подписывался.
Марина не ворвалась на кухню, не закатила истерику, а вернулась в комнату, легла на диван, кровать давно оккупировала свекровь, у которой «спина болит», и до утра смотрела в потолок.
Утром, едва Олег ушёл на работу, Марина достала из шкатулки единственную ценность, которая у неё осталась, бабушкин золотой браслет, тяжёлый, царский, грамм на тридцать, берегла его на чёрный день, и этот день настал.
Сдала браслет в ломбард, получила тридцать пять тысяч. Этих денег не хватало на платные роды, но их хватало на правду. Поехала не в детский магазин за кроваткой, а в федеральную лабораторию «Гемотест».
— Неинвазивный пренатальный тест на отцовство, срочный.
— Это дорого, девушка, — предупредила администратор, глядя на её огромный живот и дешёвый пуховик. — Двадцать пять тысяч.
— Мне плевать, — сказала Марина. — Это цена моей свободы.
Роды были адом, её привезли в переполненный роддом, в предродовой лежали шестеро, кто-то кричал, кто-то молился. Врач подходил раз в три часа, акушерка хамила: «Чего орёшь, раньше надо было думать, когда ноги раздвигала».
Двенадцать часов боли, унижения и страха, но Марина терпела, сжимала зубы и думала только об одном: «Я должна выжить, забрать сына и уйти».
Когда малыш наконец закричал, акушерка плюхнула его ей на живот.
— Мальчик, три восемьсот, здоровый.
Марина посмотрела на сына, он был прекрасен, был копией Олега. Тот же разрез глаз, тот же подбородок, только кожа была слегка смуглой, жёлтой, обычная физиологическая желтушка новорождённых.
— Ну, папашин нос, — хмыкнула акушерка. — Картошкой.
Марина горько усмехнулась.
День выписки.
Марина вышла на крыльцо роддома, шаталась от слабости, лицо было серым, под глазами залегли чёрные тени. Внизу, на вытоптанном грязном снегу, стоял Олег с тремя гвоздичками в целлофане, а рядом стояла Лидия Ивановна в новой шубе, видимо, зубы подождали.
Чуть поодаль, у машины, стояли родители Марины, приехали из другого города сразу, как узнали о родах, Марина запретила им подходить к Олегу до её выхода.
Олег двинулся навстречу, натянув фальшивую улыбку.
— Ну, с наследником! Дай гляну!
Лидия Ивановна, как коршун, спикировала на конверт, бесцеремонно отодвинув край одеяла.
— Ну-ка… Ой!
Она театрально отшатнулась, прижав руку в кожаной перчатке ко рту.
— Олежек! Ты глянь!
