Вечером они сидели за столом — все вместе. Мать хлопотала у печи. Вера разливала чай. Егор сидел на коленях у Андрея и с любопытством разглядывал незнакомого дядьку. А Димка рассказывал — сбивчиво, торопливо, — как жил эти три года. Как уезжал из посёлка. Как мотался по стройкам. Как пил по-чёрному, чуть не погиб. Как нашёл в себе силы остановиться.
Андрей слушал и молча кивал. А когда Димка замолчал, сказал:
— Вот что. У меня на дальнем участке бригада неполная. Лесорубы нужны. Работа тяжёлая, платят нормально. Хочешь — приходи. Будешь у меня работать.
Димка поднял глаза. В них мелькнуло недоверие. Неужели — после всего?
— Ты… ты серьёзно?
— Я слов на ветер не бросаю. Ты мой брат. А это — дом. Общий дом. И ты в нём — свой. Если хочешь.
Димка молчал. Потом вдруг встал, подошёл к Андрею и поклонился — по-деревенски, в пояс.
— Спасибо, брат, — сказал он глухо. — Я не подведу.
Андрей поднял его. Обнял ещё раз. И сказал то, что давно надо было сказать:
— Живи. Просто живи. И будь человеком. Остальное — приложится.
А весной, когда сошёл снег и тайга снова ожила, Димка пришёл на делянку — в рабочей робе, с бензопилой в руках. И встал рядом с братом.
И они пошли валить лес. Вместе.
