Истории из жизни
MAX ·
Изба стояла над ручьём — крепкая, ладная, золотистая на солнце. Вокруг подтаял снег, и ручей разлился широко, весело. Вера остановилась. Долго смотрела. Потом сказала:
— Андрей, это же не изба. Это же дом. Настоящий дом.
— Дом, — согласился он. — Я его для себя строил. Тогда, три месяца. Думал — буду здесь жить. Один. А теперь думаю — может, вдвоём?
Вера повернулась к нему. Глаза за очками блестели.
— Вдвоём — лучше.
Они зашли внутрь. Вера осматривала всё — печку, нары, маленькое окошко, через которое лился свет. Гладила рукой брёвна, ещё пахнущие смолой. И молчала. А когда обернулась, Андрей увидел — она плачет.
— Ты чего? — испугался он.
— Ничего. Это от счастья. Ты себе представить не можешь… Я всю жизнь искала вот такое. Не дом — а вот это. Настоящее. Созданное руками. С душой. А ты это сам, один, в тайге. Ты же… ты даже не понимаешь, какой ты.
— Какой? — растерялся Андрей.
— Настоящий.
Через год в избе над ручьём появился пристрой. Ещё через год — родился сын. Назвали Егором, в честь деда. Андрей сам принимал роды — Вера не захотела в больницу, сказала, что тайга поможет. И тайга помогла: Егор родился крепким, горластым, с тёмными, как у матери, глазами.
Андрей держал сына на руках — крохотный свёрток, тёплый, живой, — и чувствовал, как к горлу подступает ком. Не от горя — от полноты. Он, который три года назад считал свою жизнь конченой, теперь стоял в собственноручно построенном доме, с женой и сыном, посреди тайги — и был счастлив.
Мать переехала к ним — сказала, что в посёлке одной скучно. Помогала с внуком. Возилась в огороде, который Вера разбила у ручья. Вечерами они сидели вчетвером у печки, и мать рассказывала Егору сказки — те же, что когда-то рассказывала Андрею и Димке.
О Димке она говорила редко. Андрей знал: мать тайком ездит к нему в посёлок, возит продукты, плачет. Но его не зовёт. Понимает — нельзя.
А потом случилось вот что.
Глубокой осенью, когда уже выпал первый снег и тайга стояла тихая, прозрачная, к избе вышел человек. Он брёл от посёлка — тридцать километров по снегу, в лёгкой куртке, без шапки, с обмороженными щеками.
Андрей колол дрова у крыльца. Увидел идущего, приставил ладонь к глазам. Присмотрелся.
Димка.
Он подошёл и остановился в десяти шагах. И они стояли так — друг напротив друга, — и молчали. Дым из трубы поднимался в серое небо. Где-то в доме плакал Егор. Вера выглянула в окно — и замерла.
— Здравствуй, Андрей, — сказал Димка. Голос у него был хриплый, простуженный.
— Здравствуй.
— Я пешком пришёл. Я… я хотел увидеть.
— Зачем?
Димка опустил голову. Долго молчал. Андрей видел, как у него дрожат плечи — то ли от холода, то ли от чего-то другого.
— Я завязал, Андрей. Совсем. Год уже. Работаю. На стройке в райцентре. Живу один. Я… я всё это время думал. Каждый день. Я, Андрей, всё понял. Всё, что ты мне тогда сказал. Я предатель. Я хуже предателя. Но я… я не хочу так жить. Не могу. Я хочу, чтобы ты меня простил. Не ради меня — ради матери. Ради себя. Я не знаю… я не знаю, как мне дальше.
Он замолчал. По щекам его текли слёзы — и замерзали на морозе.
Андрей смотрел на брата. Три года прошло. Димка постарел, осунулся, в волосах появилась седина. От былого красавчика, балагура и бабника не осталось ничего. Стоял усталый, измученный мужик, который три года тащил на себе вину.
И Андрей вдруг понял: он уже простил. Давно. Ещё там, в тайге, когда строил эту избу и выплавлял из себя гнев. Просто не признавался себе.
Он положил топор на чурбак. Подошёл к брату. И молча обнял его.
Димка замер. Потом плечи его затряслись — он плакал, уже не сдерживаясь, как ребёнок.
— Тихо, — сказал Андрей. — Тихо. Всё. Проехали.
На крыльцо вышли Вера с Егором на руках. За ними — мать, закутанная в платок. Увидела Димку — и заплакала тоже. Засуетилась, забегала:
— Господи, Димочка! Да ты ж замёрз! Да ты ж голодный! Идите в дом, идите скорее!
