Истории из жизни
MAX ·
Андрей, в новом костюме, который ему жал в плечах, стоял у входа и встречал гостей. Волновался. Руки потели. Но на душе было хорошо. Светло.
А Димка опаздывал.
— Где этот оболтус? — ворчала мать. — Вечно у него всё не как у людей.
— Придёт, — успокаивал Андрей. — Куда он денется. Брат всё-таки.
Димка пришёл, когда гости уже сели за стол. Вошёл — и все замолчали. Не потому, что пьяный. Нет. Трезвый. Но какой-то… не такой. Глаза горят, на щеках румянец, на губах — улыбочка, которую Андрей хорошо знал. Так Димка улыбался, когда делал что-то нехорошее и думал, что никто не узнает.
— Привет, братан, — сказал он, хлопнув Андрея по плечу. — Поздравляю. От всей души.
И пошёл садиться. Не к матери, не к родне — а с краю, поближе к тому концу стола, где сидела Катя.
Андрей заметил. Что-то в груди ёкнуло — первый сигнал, первый звоночек, который он отогнал усилием воли. Привиделось. Ерунда. Просто Димка — он всегда такой. Любит быть в центре внимания. Любит, чтобы на него смотрели.
Потом были тосты. Потом — песни. Потом — танцы. Андрей танцевал с Катей, держал её за талию и чувствовал, как колотится сердце — не от любви, а от смутной, необъяснимой тревоги. Катя танцевала хорошо, но как-то… отстранённо. Смотрела не на него. Смотрела куда-то в сторону, где стоял Димка.
А потом был момент.
Гости вышли на крыльцо подышать, мать хлопотала на кухне. Андрей зашёл в подсобку — за ящиком с лимонадом. И услышал голоса. Из-за приоткрытой двери, ведущей в маленький коридорчик за сценой.
Катя и Димка.
— Ты когда ему скажешь? — голос Димки. Низкий, настойчивый.
— Не знаю. Не сейчас. Давай потом.
— Когда «потом»? После свадьбы? Ты понимаешь, что ты делаешь?
— А ты понимаешь, что ты делаешь? Это твой брат, Дима. Родной брат.
— Я знаю. И что? Ты его не любишь. Ты сама говорила. Ты со мной с октября. С октября, Катя! Это полгода. Ты спишь со мной, а замуж идёшь за него. Как это называется?
Молчание. Потом — тихий, почти неразличимый шёпот Кати:
— Я не знаю. Я запуталась.
Андрей стоял в подсобке. Ящик с лимонадом медленно, миллиметр за миллиметром, выскальзывал из ослабевших пальцев. В висках стучало. Перед глазами плыло.
С октября. С октября. Он вкалывал на делянке, мёрз в сугробах, рвал спину, глотал опилки, копил каждую копейку — а она с октября крутит с его братом. С Димкой. С младшим братом, которого он вырастил, которого выучил, которому отдавал последнее.
Ящик всё-таки выпал. Грохнулся об пол. Бутылки зазвенели, но не разбились. Голоса за дверью смолкли. Потом — торопливые шаги. Кто-то уходил по коридорчику.
Андрей не стал догонять. Не стал бить. Не стал кричать.
Он наклонился, собрал бутылки в ящик, поднял его — всё так же молча, — и понёс в зал. Поставил на стол. Оглядел гостей, которые уже возвращались с крыльца, — раскрасневшиеся, весёлые, ничего не подозревающие.
Катя сидела на своём месте. Бледная. Глаза — в стол. Димка стоял у окна, спиной к брату, и смотрел на улицу.
Андрей обвёл взглядом зал. Мать — счастливая, накрывает пироги. Бригадир — поднял рюмку, что-то говорит, улыбается. Соседка — тётя Зина — подмигивает: мол, хорошая у тебя невеста, Андрюша.
Хорошая.
Он подошёл к столу. Взял свою рюмку. Поднял.
— Дорогие гости, — сказал он. Голос не дрожал. — Спасибо, что пришли. Помолвка отменяется. Свадьбы не будет. Извините. Расходитесь.
Тишина. Звенящая. Такая, что слышно, как муха бьётся о стекло.
— Андрей, ты чего? — ахнула мать.
— Ничего, мам. Всё нормально. Просто свадьбы не будет.
Он поставил рюмку на стол. Снял с пальца кольцо. Положил перед Катей. Она не подняла глаз. Плечи её дрожали.
— Андрей, ты… — начал Димка, поворачиваясь от окна.
— Молчи.
Одно слово. Но такое, что Димка осёкся на полуслове. Потому что он никогда не слышал от брата такого голоса. Негромкий. Ровный. Страшный.
Андрей не стал ничего объяснять гостям. Не стал выяснять отношения. Не стал метать громы и молнии. Он просто развернулся. И вышел.
