Истории из жизни
MAX ·
Он не раздумывал ни секунды. Даже не заметил, как ноги сами шагнули в валенки, руки схватили старый медицинский чемоданчик, стоявший в углу прихожей. Тот самый. С красным крестом на боку. С инструментами, которые он когда-то утащил со списанной машины — на память. Кто бы знал, что пригодятся.
— Бежим.
Они бежали через всю деревню. Двое стариков — баба Рая, спотыкающаяся в сугробах, и он, в распахнутом полушубке, с чемоданчиком в руке. Мороз под тридцать. Снег скрипел под ногами. Небо — чёрное, звёздное, равнодушное.
В избе было темно. Иван лежал на кровати — синий, с надутыми венами на шее, хватал ртом воздух. Жена зажгла лампу. Сергей Петрович глянул — и сразу понял: отёк лёгких. Сердечник. Давление, скорее всего, за двести. Без препаратов — не вытянуть.
Он открыл чемоданчик. Руки делали всё сами — они помнили. Ампула. Шприц. Жгут. Игла в вену — как в масло. Он ввёл препарат. Потом второй. Потом сел рядом на табуретку, положил пальцы на запястье больного и стал ждать.
Минута. Две. Три.
Иван начал дышать. Сначала — со свистом, хрипло. Потом ровнее. Потом открыл глаза.
— Где я? — прошептал.
— Дома, — сказал Сергей Петрович. — Лежи, не шевелись.
Баба Рая заплакала. Опустилась на пол, прямо в ноги Сергею Петровичу, запричитала.
— Родненький! Да ты ж его с того света… Да я ж тебе теперь до конца жизни…
— Ну-ну, — сказал он, поднимая её. — Не надо. Скорая скоро приедет. Я им всё распишу.
Скорая приехала через сорок минут. Молодой парень-фельдшер, незнакомый, вошёл с чемоданом, увидел больного, увидел записи на листке: давление, пульс, что введено, в какой дозе, когда именно.
— Это вы? — спросил он, поднимая глаза на Сергея Петровича.
— Я.
— Вы врач?
— Фельдшер. На пенсии.
— Ну, вы даёте, — сказал парень с уважением. — Я б так чётко не сработал. Спасибо. Вы ему жизнь спасли. Ещё бы полчаса — и всё.
Сергей Петрович кивнул. Собрал чемоданчик. Вышел на крыльцо.
Ночь стояла — тихая. Морозная. Звёздная. Он стоял и смотрел на небо. И вдруг понял: сердце не колотится. Руки не дрожат. Внутри — покой. Как будто что-то встало на место. Как будто последняя деталь в механизме, который был сломан, вдруг защёлкнулась.
Он пошёл домой. Спать.
Впервые за три месяца — уснул. Крепко. Без снотворного. Ровно в три.
Через неделю к нему приехал заведующий подстанцией из райцентра. Тот самый, кто когда-то подписывал его обходной лист. Высокий, сутулый, с вечно виноватым лицом.
— Петрович, разговор есть.
— Ну?
— Мы тут подумали… У нас диспетчер уволился. Молодёжь не идёт — зарплата маленькая, нагрузка большая. А ты все адреса знаешь. Всех людей. Каждую яму на дороге. Может, к нам? На полставки. Ночами. Ты ж всё равно не спишь, — он усмехнулся, но как-то виновато.
Сергей Петрович молчал. Потом сказал:
— Это ты хорошо придумал. Только у меня условие.
— Какое?
— Уазик. Который списанный в гараже стоит. Разреши его восстановить. На свои деньги. И пусть стоит на подстанции. Как резерв. Мало ли что.
Заведующий посмотрел на него. Потом кивнул.
— Договорились.
И вот он снова сидит в диспетчерской.
Та же комната. Те же стены. Тот же стол. Только телефон теперь не с диском, а кнопочный. На стене — карта района, вся в его пометках: «поворот налево после старой мельницы», «здесь мост размыло в позапрошлом году», «улица без названия — третий дом от колодца».
За окнами — ночь. Тишина. Он сидит, пьёт чай, смотрит на телефон. Иногда тот молчит часами. Иногда — разрывается от звонков: «Скорая? У меня мать задыхается…», «Скорая? Ребёнок обжёгся…», «Скорая? Драка, ножевое…».
И каждый раз он снимает трубку и говорит:
— Скорая слушает. Адрес?
А потом вызывает бригаду. Или, если бригада далеко, а случай тяжёлый, сам садится в старый уазик, который он восстановил за три месяца — своими руками, на свои деньги. Едет. Спасает. И возвращается.
Он снова нужен. Он снова на месте. Он снова спит — теперь уже днём, как привык за тридцать лет. И это — счастье. Другого ему не надо.
