Истории из жизни
MAX ·
— Да что там государство платит, Анатолий Сергеич! — возмущались люди. — Слезы!
— Ну, слезы — тоже плата, — отвечал он и улыбался.
Улыбка у него была хорошая. Светлая. С прищуром. И глаза — серые, добрые, внимательные. Он смотрел на пациента, и тот сразу успокаивался. Даже если дело было плохо — с ним было не страшно.
В две тысячи десятых в районной администрации заговорили: надо закрывать фельдшерский пункт. Нерентабельно. Три деревни — это не три тысячи человек. Это триста душ. Доктору предложили перевестись в райцентр — там и квартира, и зарплата выше, и условия.
Он отказался.
— А люди как же? — спросил он. — Им до райцентра — пятьдесят вёрст. Зимой дороги нет. Кто их лечить будет?
— Анатолий Сергеич, вам семьдесят лет. Вы на пенсии. Кто вас просит?
— Я сам себя прошу. И они просят.
Он остался. Пункт не закрыли — побоялись народного бунта. Потому что когда пополз слух, что Доктора «сокращают», к зданию администрации пришли люди. Со всех трёх деревень. Стояли молча. Мужчины и женщины, старики и молодые. Не кричали. Просто стояли. И смотрели. Этого хватило.
А потом он умер.
Просто лёг спать и не проснулся. Инфаркт. Обширный. Мгновенный. Врачи говорят — даже не мучился.
Ему было семьдесят девять лет. Из них пятьдесят два года он проработал здесь — в этих трёх глухих деревнях, у этой реки, среди этой тайги.
В то утро к фельдшерскому пункту пришла женщина с больным ребёнком. Постучалась. Дверь была закрыта. Она подождала. Постучалась ещё. Потом заглянула в окно. И закричала.
Через полчаса вся деревня знала. Через час — вторая. Через два — третья.
Доктора больше нет.
— Как же мы теперь? — спросила старуха, та самая бабка Марфа, которой он каждый апрель приносил таблетки. И заплакала.
Заплакали многие. Даже мужики — те, кто никогда не плакал. Тот самый лесоруб, которому он спас ногу. Ему уже под шестьдесят, у него внуки. Он стоял у дома Доктора, сжимал в руках шапку и молчал. По щекам текли слёзы.
Хоронить решили там же — в центральной деревне, на старом кладбище у реки. Там, где хоронили местных. Доктор давно стал местным. Давно стал своим.
Но тут встал вопрос: кто заплатит? У Доктора не было ни сбережений, ни родственников. Всё, что у него нашлось в комнатке за ширмой: три тысячи рублей в ящике стола, сберкнижка с нулевым балансом, старый чемоданчик, книги и письма — сотни писем от пациентов, которых он спас за полвека.
И тогда люди скинулись сами.
Кто сколько мог. Пенсионеры — по сто рублей. Рабочие с лесопилки — по пятьсот. Фермер, который разбогател на сыроварне, дал двадцать тысяч. Остальное собрали всем миром. Приехали даже из соседнего района — те, кто когда-то жил здесь, а потом перебрался. Услышали — и приехали.
Гроб сделали из хорошей сосны. Местный плотник, дед Филат, работал всю ночь. На крышке вырезал крест. И надпись попросил сделать: «Доктор Анатолий Сергеевич Вересов. Лечил людей. Люди помнят».
Отпевали в церкви. Той самой, что стояла на пригорке. Батюшка сказал проповедь — короткую, но такую, что плакали даже те, кто в церковь не ходил.
— Есть святость явная — в монашестве, в молитве, в затворе. А есть святость скрытая — когда человек каждый день, в дождь и снег, идёт к людям. Не проповедует. Не поучает. А просто лечит. И этим служит Богу. Анатолий Сергеевич был таким человеком. Он нёс свой крест пятьдесят лет. И донёс до конца.
Народу собралось — не сосчитать.
Пришли все. Из трёх деревень. Из райцентра. Приехали даже из области — те, кого он когда-то спас и кто теперь жил далеко. Старухи в тёмных платках. Мужики в старых пиджаках. Дети. Внуки. Правнуки тех, кого он принимал в этом мире своими руками.
Стояли молча. Море голов. Чёрные платки. Седые головы. В руках — цветы: у кого садовые, у кого полевые, у кого просто еловые ветки. Набрали в тайге.
Гроб несли на руках. Менялись каждые сто метров. Каждый хотел пронести. Каждый хотел отдать последний долг.
— Я у него родился, — сказал один мужик. — Он меня принимал. В семьдесят девятом.
