Публикация от 10 сентября 2026

Когда единственный на всю округу врач умер, его хоронили всем районом. Пришли все, кого он лечил бесплатно и в любой мороз Звали его Анатолий Сергеевич Вересов. Но никто в трёх деревнях, разбросанных по берегам таёжной реки, не называл его по имени-отчеству. Для всех он был Доктор. Просто Доктор. С большой буквы — даже в разговоре слышно было. Он приехал сюда в шестьдесят восьмом, молодым выпускником мединститута. Сказали: распределение на три года. Отработаешь — и свободен. Он отработал три года. И ещё три. И ещё десять. И ещё двадцать. И остался навсегда. Фельдшерский пункт, где он принимал, стоял в центральной деревне — в старом бревенчатом доме с печным отоплением. Зимой там было холодно так, что чернила в ручке замерзали. Летом — душно, мухи бились в окна. Но очереди там не заканчивались никогда. К нему шли со всего: с давлением, с сердцем, с грыжей, с пьяной дракой, с воспалением лёгких, с застрявшей в горле рыбьей костью. Привозили детей с температурой под сорок. Приводили старух, у которых «в груди жмёт и дышать нечем». Приползали мужики после лесоповала — с топором в ноге, с бревном на плече, с оторванными пальцами. Он принимал всех. Никому не отказывал. Никогда. А ещё он ходил по вызовам. Пешком. Машины у него не было. Был старенький велосипед — но на нём по таёжному бездорожью не разъездишь. И Доктор ходил. В дождь. В снег. В мороз под сорок. В распутицу, когда ноги вязли в грязи по колено. Десять километров до одной деревни. Пятнадцать — до другой. Двадцать — до третьей, самой глухой, за рекой. Он шёл с чемоданчиком в руке — стареньким, потёртым, перевязанным бечёвкой, потому что замок сломался ещё в семидесятых. В этом чемоданчике было всё его хозяйство: фонендоскоп, тонометр, несколько ампул, бинты, йод, валидол. И блокнот. В блокнот он записывал всё: кому какое лекарство, у кого какое давление, кого направить в район, а кого — сразу в область. Дома у него не было — жил тут же, при фельдшерском пункте, в маленькой комнатке за ширмой. Железная кровать. Стол. Электрическая плитка. Полка с книгами — в основном медицинскими, но были и Чехов, и Куприн, и Пушкин. И фотография жены на стене. Она умерла давно, ещё в восьмидесятых. Детей у них не было. Доктор остался один. Но один он не был — у него были эти три деревни. И все их жители. Его знали все. И он знал всех. Знал, что у бабки Марфы давление подскакивает к весне — надо заранее занести таблетки. Знал, что у Петьки-тракториста язва и ему нельзя острого, но он всё равно пьёт, потому что «душа горит». Знал, что у Клавдии из дальней деревни — та, что на отшибе живёт, — астма, и ей надо привозить ингалятор раз в месяц. Знал каждого младенца в округе, потому что сам принимал роды — когда «скорая» из района не успевала, а роженица уже кричала на всю избу. Однажды зимой, в метель, его вызвали к лесорубу — мужику бревном придавило ногу. Доктор шёл через лес, проваливаясь в снег по пояс. Шёл четыре часа. Пришёл — и два часа оперировал на кухонном столе при свете керосиновой лампы. Ногу спас. Мужик потом плакал, целовал ему руки, совал деньги. Доктор деньги отодвинул. — Ты, это, — сказал он, — лучше жену не бей. Я видел синяки у неё. Брось это дело. Вот чем отплатишь. Мужик бросил. Не сразу, но бросил. И потом, когда у него родился второй сын, назвал его Анатолием. В честь Доктора. Таких случаев были сотни. Тысячи. Он вытаскивал людей с того света в избах, где не было ни света, ни воды, ни нормальных лекарств. Делал искусственное дыхание рот в рот старухе, которая наглоталась угарного газа от печки. Зашивал раны швейной иглой, потому что хирургических не было. Вправлял вывихи. Принимал роды в лодке, когда женщина не успела до больницы. Выводил детей из приступов крупа — сидел над ними ночами, дыша вместе с ними. И при этом — зарплата. Копеечная. Лекарства он часто покупал за свой счёт. С пенсионеров денег не брал вообще. — Я же не частник, — говорил он, когда ему совали мятые купюры. — Я врач. Мне государство платит.