Публикация от 9 сентября 2026

— Не семья это, а самая настоящая тирания. Ты для него «подай-принеси», а он только брови хмурит. Я вчера звонила, ты была на работе, так он так ругался, что ты не оставила ему заваренный чай. Анна! Он должен сам все делать! Вспомни нашего деда, от него половина осталась, а ведь полным хозяином в доме был! Анна… Ань… Тут Вера была абсолютно права. Их дедушка, Иван Михайлович, вернулся с войны с тяжелыми ранениями, одна рука, половина ноги, вторая еле двигалась. Но он не унывал, наоборот, с каким-то остервенением доказывал всем и самому себе, что может все делать самостоятельно! Когда культя окончательно зажила, он нашел умельца, заказал себе протез, подгонял, подбивал, выяснял, из какого дерева лучше, переделывал, благо, он чувствовал дерево, ведь раньше работал краснодеревщиком. И сделал себе такую «ногу», что многие завидовали, а врач-хирург из местной больницы даже приходил к нему советоваться в сложных случаях. Нет, дед не был медиком, ничего не понимал в «глубокой анатомии», как он сам говорил, но зато весь этот путь прошел сам, знал все нюансы не понаслышке. И свою жену, маму Анны и Веры, он просто боготворил… — Все люди разные, Вер… Саше тяжело, он ранимый, очень нервный, да и болит же у него все… — А у деда не болело? Ты носишься со своим Сашей, вот, даже Софье неприятно! Ну, как знаешь, Ань! — Вера махала рукой. — Вот и знаю. Я хотя бы не одна, Вера. Уж извини! — Анна тогда быстро собирала свои вещи, уезжала, даже не допивая свой кофе… Софья выросла, отец постарел, и мама тоже. Дочь навещала их, слушала эти вечные, «резиновые», тягучие, как ириска, разговоры, сидела, пила чай, вздыхала, а потом словно вспоминала о неотложных делах и уходила. — Осталась бы еще, — грустно просила Анна, — я ужин приготовлю, поешь как следует… Но Софье не хотелось. Ей в последнее время было как-то беспокойно на душе, ее тянуло куда-то идти, менять маршруты, бродить по улицам, лишь бы не возвращаться домой. Лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Софья была одна. Жила одна, ела одна, спала тоже в одиночестве. Были у нее несколько увлечений, но все как-то не складывалось. Один из поклонников, так и не добившись ее полного расположения, бросил ей на прощание, что ее такую одинокой и похоронят. Софья плакала потом, конечно, сомневалась, правильно ли поступила, что не позволила большего. А потом просто махнула на все рукой. Ей хотелось, конечно, как у подруг – романтики, тайных историй, о которых вообще никому нельзя рассказывать или можно шепотом, под честное слово, что «ни-ко-му»! Хотелось, чтобы ее любили, и самой любить. Но вот мама же тоже любит отца, иначе не терпела бы его вечное брюзжание, но так любить Софья бы не хотела. А вдруг что-то случится, и ее избранник превратится в такого же человека, как Александр Николаевич? Боже упаси! Иногда Софья приезжала к тете Вере. У нее было легко и светло, они смеялись над чем-то, иногда пробовали домашние наливки, Вера рассказывала о своей молодости, о том, как танцевала в ансамбле и объездила всю страну, как чуть не вышла замуж за иностранца, но ее не отпустили… Это была совершенно другая жизнь, абсолютно непохожая. И Софья пила эти рассказы, как диковинный коктейль, смаковала каждый момент, смотрела на тетю и по-настоящему отдыхала душой. — Ой, Софушка, знаешь, я вот сколько на свете живу, — выслушав однажды сетования племянницы на то, что все подруги уже замужем, а она, Софья, — нет, Вера пожала плечами, вынула изо рта длинный мундштук, пустила в воздух неровное облачко дыма. Она все хотела научиться пускать «колечки», но никак не получалось. — Вот я прожила, и ни капли не пожалела, что одна. Ох, мужчин у меня, правда, было… Даже твоя мама о многих не знает. Но… Но я ни за кем не ухаживала, понимаешь? Было весело, потом интересы менялись, расходились.