Истории из жизни
MAX ·
Катерина не плакала. Она сидела у окна, смотрела на дорогу и ждала.
На четвертый день Роман вернулся.
Рано утром, когда солнце только поднималось из-за леса. Катерина вышла на крыльцо — и замерла.
По деревенской улице ехал трактор с прицепом. А в прицепе лежали бревна. Много бревен. Свежие, еще пахнущие смолой, с сыроватой корой. Лиственница. И на самом верху, прямо на бревнах, сидел Роман.
Он увидел Катерину, улыбнулся, спрыгнул на землю и подошел к ней.
— Ты где был? — прошептала она.
— За лесом ездил. Тут, за сто километров, делянку дают. Я договорился. Купил сорок бревен. Лиственница. Сухая. Для хорошей бани лучше не найти.
— Какой бани?
— Для тещи. Для твоей мамы, Антонины Васильевны. Она ведь чуть не погибла в той развалюхе. Я решил: хватит. Будет новая баня. Светлая. С предбанником. С горячей водой. Как у людей.
Катерина смотрела на него. На его темные глаза. На руки в царапинах и смоле. На простую, спокойную улыбку.
И вдруг заплакала.
Так же, как тогда, после его первой зарплаты, когда он принес деньги и сказал:
— Мне только инструмент нужен. И ты.
Из дома вышла Антонина. Увидела трактор. Увидела бревна. Увидела зятя. Остановилась как вкопанная.
— Это что такое?
— Баня, мама, — сказала Катерина сквозь слезы. — Роман тебе баню строить будет.
— Баню? — Антонина обвела взглядом бревна. — Из лиственницы? Да тут леса на целый дом хватит.
— Дом потом, — спокойно ответил Роман. — Сначала баня. А то вы, Антонина Васильевна, еще угорите в той старой. Мне теща живая нужна.
Антонина хотела что-то сказать. Открыла рот. Потом закрыла. Развернулась и ушла в дом.
Но потом стояла у окна, за занавеской, и смотрела.
Роман строил баню две недели.
Один. Сам. От рассвета и до темноты. Катерина помогала чем могла: таскала мох, подавала инструмент, варила обед. Антонина сидела на крыльце и делала вид, что ей всё равно. Но глаз с работы не сводила.
А баня росла.
Не кривая избушка на скорую руку, а настоящий крепкий сруб: пятистенок, с окном, с предбанником, с просторным полоком. Роман рубил углы «в лапу» так чисто, что придраться было не к чему. Пазы подгонял плотно — лист бумаги не просунешь. Крышу покрыл железом. Печку сложил сам, из кирпича, с баком для воды. Трубу вывел высокую, ровную, словно струна.
Деревня ходила мимо и смотрела.
Сначала молча.
Потом с любопытством.
Потом уже с уважением.
Старый плотник дядя Егор, который когда-то работал еще с отцом Антонины, остановился возле сруба, долго рассматривал стены, обошел баню кругом. Потом снял кепку и почесал затылок.
— Ну, парень… Я полвека плотничаю, а так углы рубить не умею. Где научился?
— Дед научил, — коротко ответил Роман. — Он в Румынии дома строил. Еще до войны.
— Дед? А фамилия твоя как?
— Романеску.
— Романеску… — повторил дядя Егор. — Слыхал я такую фамилию. У нас до войны цыганская артель была. Романеску там бригадиром был. Не твой дед?
— Мой.
Дядя Егор долго смотрел на Романа. Потом надел кепку и кивнул.
Антонина всё это слышала.
Вечером она долго сидела за столом, гладила ладонью скатерть и вдруг тихо сказала:
— Правильно. Внуки — это главное. Ты уж постарайся, Роман. А я за Катериной посмотрю. Витамины ей носить буду. Чтоб здоровенькие были.
Она улыбалась.
Впервые за долгое время — открыто, по-настоящему светло.
За окнами догорал закат. В сенях пахло свежей смолой от новой двери. Роман сидел за столом в доме, который теперь уже был и его домом тоже. Смотрел на жену. На тещу.
И думал о том, что дед был прав.
Дерево не обманешь.
