Истории из жизни
MAX ·
Потом посидели дома у Антонины втроём: мать, дочь и зять. Пили чай, ели пироги с капустой. Роман сидел прямо, говорил мало, зато на Катерину смотрел так, что Антонина однажды осеклась на полуслове. Замолчала и вдруг подумала:
«А может, и правда любит?»
Но всё равно на душе было неспокойно.
Первый месяц Роман жил у Антонины.
Вёл себя тихо. По хозяйству помогал. Дров наколол так, что на год хватило бы. Забор подправил. Перебрал крыльцо, которое скрипело уже лет десять. Вставал в пять утра, ложился затемно. Ни разу голоса не повысил. Ни разу денег не попросил. Ни разу не дал повода усомниться в себе.
Но Антонина всё равно ходила настороженная. Ждала. Чего именно — и сама не знала. Может, что напьётся и начнёт буянить. Может, что однажды соберёт вещи и исчезнет. Может, что приедет его цыганская родня, целый табор, и поселится во дворе.
Ничего такого не произошло.
Роман работал. Сначала в клубе — закончил ремонт за полтора месяца, хотя срок давали вдвое больше. Потом устроился в агрофирму плотником-универсалом. Платили немного, но всё, что получал, приносил домой. Отдавал жене.
— Зачем всё отдаёшь? — однажды спросила Катерина. — Себе хоть что-нибудь оставь.
— Мне не надо, — ответил он. — Мне только инструмент нужен. И ты.
Она засмеялась, обняла его, а потом вдруг заплакала, сама не понимая почему.
Деревня постепенно стихала. Слухи ведь как волны на реке: сначала сильно бьют о берег, потом расходятся и успокаиваются. Люди увидели, что Роман не пьёт, жену не обижает, чужого не трогает. Работает. Живёт по-человечески.
И разговоры утихли.
Но осадок всё равно остался.
Всё-таки цыган.
Всё-таки чужой.
А в конце лета случилось вот что.
Антонина мылась в старой бане.
Баня была еще дедовская — черная, топилась по-старому, вся прокопченная, с прогнившими досками в полу и крышей, через которую давно уже просилась вода. Антонина много лет мечтала о новой. Только откуда взять деньги? Пенсия маленькая. Катерина на ферме получала совсем немного. Поэтому о новой бане со временем просто перестали говорить.
В тот вечер Антонина растопила печь, налила воды в шайку, разделась. Нагнулась за мочалкой — и вдруг прямо над головой что-то сухо хрустнуло.
Она подняла глаза и увидела: потолочная балка треснула.
Прямо над ней.
Старая, трухлявая, почти рассыпавшаяся балка держалась, казалось, на одном честном слове. Еще секунда — и рухнет.
Антонина вылетела из бани как была — голая, простоволосая, мокрая. Споткнулась, упала в крапиву. Лежала на земле и смотрела, как баня кряхтит, но всё еще стоит. Пока стоит.
На следующий день Антонина слегла.
Не от простуды — от пережитого страха. Лежала, отвернувшись к стене, и молчала. Катерина суетилась возле нее с каплями, грелкой и тревожным лицом.
— Мам, ну что ты? Может, врача вызвать?
— Не надо. Само пройдет.
Но не проходило.
Антонина лежала и думала. О бане. О жизни. О том, что дом стареет, всё вокруг ветшает, а она сама уже не молодеет и ничего с этим поделать не может. Мужа нет. Сын был один, младший, да уехал в город и словно пропал. Дочь рядом. А зять… зять чужой. Цыган. Что с него взять?
Роман в тот день вернулся с работы поздно. Увидел тещу в постели. Ничего не спросил. Молча сел за стол, поужинал. Потом вышел во двор.
А утром исчез.
Просто не оказалось его в доме — и всё. Катерина проснулась, а его половина кровати пустая. Инструментов нет. Кожаной куртки нет. Чемодана нет.
— Мама! Ушел!
Антонина села на кровати.
— Вот и всё, — тихо сказала она. — Я же говорила. Добилась своего. Ушел твой цыган. И хорошо. Скатертью дорога.
— Мам, он не пил.
— Значит, просто ушел. Они все такие. Сегодня здесь, завтра там.
Катерина выбежала на улицу. Расспросила соседей. Никто ничего не видел. Побежала на остановку — автобус уже ушел. Романа нигде не было.
Прошел день.
Потом второй.
Потом третий.
Антонина поднялась, снова ходила по дому, гремела кастрюлями. Молчала. Но в глазах у нее стояло горькое торжество. Мол, я же предупреждала. Я же говорила.
