Публикация от 29 августа 2026

Вы же понарошку её зароете, услыхал могильщик детский голосок. Дотронулся и отдёрнул руку Семён Петрович, или просто Петрович — так звали его все, кто время от времени заглядывал на это забытое богом место, — с натужным стоном вонзил лопату в тяжёлую, влажную землю. Ещё один день, как сотни предыдущих. Он трудился здесь, на старом сельском кладбище, уже двадцать лет, с тех самых пор, как шумный и жестокий город выплюнул его на периферию жизни. Здесь, среди могил и крестов, царила тишина. Здесь не было притворства. Петрович часто брюзжал про современность — про юных, погружённых в экраны смартфонов, про то, как люди разучились чувствовать и скорбеть по-настоящему. Но делал он это без яда, скорее с усталым пониманием: мир меняется, а он остаётся на своём месте. Давно свыкся с одиночеством, с запахом сырой земли, с тяжестью честного труда, от которого болело всё тело, но душа оставалась спокойной. – Дедушка Петрович! – раздался голосок, звонкий, как колокольчик, и мысли старика разлетелись в стороны. Через кочки, легко и беспечно, бежала девочка лет восьми — худенькая, с острыми плечами, в потёртых сандаликах и выцветшем ситцевом платье. Алёнка. Его маленькая гостья, почти родная. Для этого места она была таким же естественным элементом, как древние кресты и молчаливые вороны на берёзах. – Снова ты тут, птичка моя, – прогудел Петрович, прислонив лопату к бугру. Вытер руки о штаны и полез в свою потрёпанную сумку. – Голодная, небось? Он протянул ей бутерброд, завёрнутый в старую газету. Девочка взяла его обеими руками, как драгоценность, и сразу принялась есть, торопясь и не скрывая радости. Щёки её двигались быстро, и Петрович не смог сдержать улыбку. – Только помедленнее, а то подавишься, – попенял он, хотя в голосе слышалась лишь забота. Он знал, где живёт Алёнка, и сердце его болело от сочувствия. Когда еда исчезла, девочка подняла на него свои большие, слишком серьёзные глаза. – Дедушка Петрович… Можно я сегодня у вас переночую? – прошептала она, теребя край платья. – Мама… снова замуж собралась. Петрович понял без объяснений. «Замуж» для них означало пьянку, грохот, мужиков, чужие взгляды, опасность. А ещё — синяки, которые он видел на руках Алёнки пару месяцев назад. Тогда он дошёл до их дома, распахнул дверь и одним только своим видом заставил всех заткнуться. Но он знал — это временно. – Конечно, можно, птичка, – вздохнул он. – Пойдём, скоро темнеет. На следующий день Петрович копал новую могилу — для молодой женщины. Утонула в дорогой машине за городом. Родственники приехали какие-то чужие, холодные, явно больше думали о наследстве, чем о покойной. Он работал и думал о несправедливости мира. Вот ведь — деньги, красота, молодость, а никто не стоит у гроба, никто не прольёт настоящей слезы. Одна суета и корысть. Алёнка сидела рядом на скамейке, ноги болтались. Она уже стала частью этих мест, словно их маленькая тень. – Дедушка, а кто умер? – спросила она. – Женщина одна, молодая, – ответил он, не оборачиваясь. – Вам её жалко? – Всех мёртвых жалко, Алёнка. Они уже ничего изменить не могут. Он выпрямился, оперся на лопату. Яма была готова — глубокая, ровная. Работа сделана. – Пойдём, чайку согреемся, – позвал он. – Промерзла вся, наверное. Девочка побежала к нему и доверчиво схватила его мозолистую руку своей маленькой ладошкой. От этого простого прикосновения внутри становилось теплее. И сторожка, хоть и была крошечной и пахла старыми травами и дымом, для Алёнки была самым надёжным местом на земле. Утром прибыл катафалк. Чёрный автомобиль остановился возле свежей могилы. Из него вышли двое мужчин в строгих костюмах, вынесли лакированный гроб и поставили его на табуретки у края ямы. – Сделайте быстрее, у нас дела, – сказал один из них Петровичу. Старик нахмурился. Не любил он эту суету. Нужно постоять, помолчать, проститься как следует. – Подождёт, – резко ответил он. – Это не дрова. Так положено.