Публикация от 23 августа 2026

— Малюсенькими ножками! — просипел он и с дикой злобой уставился на полати, откуда на него смотрели испуганные детские лица. Все были на месте. — Привиделось! Перепил ты, змееныш! Спать дай людям! — пробурчала с печи свекровь. — А может, черти по тебе похаживали, за грехи твои тяжкие… Чудо повторилось. Еще дважды, стоило Тихону поднять руку на жену, неведомая сила ночью сбрасывала его на пол и принималась методично топтать, оставляя синяки на его спине. На третий раз он уже занес кулак, но замер, в его глазах мелькнул тот самый, ночной страх. Он лишь выругался сквозь зубы и повалился на кровать. И ту ночь проспал мирно. С тех пор прошло уже больше года, а в доме царили тишь да благодать. Тихон словно подменился. Арина расцвела, с лица ее не сходила умиротворенная улыбка. Соседки шептали, что это домовой проучил хозяина, и советовали не забывать благодарить незримого защитника. Арина так и делала: ставила за печку горшочек со свежим молоком, клала краюху хлеба или, если удавалось раздобыть, сладкий пряничек, приговаривая: «Спасибо тебе, дедушко-домовеюшко, за твою милость. Угощайся, родимый». Подойдя к полатям, Арина на мгновение задумалась. Лезть через печь, тревожа свекровь, не хотелось. Она придвинула табурет, встала на него и, нащупав в темноте детские головки, тихо спросила: — Кто не спит? — Мама… это я, — донесся слабый, чужой голосок Аленки. — Плохо мне… — Что такое, доченька? Ох! — Ладонь Арины коснулась лба ребенка, и она ахнула, отшатнувшись. — Да ты вся горишь, как уголек! — Знобит… Горлышко болит, не продохнуть… И косточки все выворачивает… Беспомощно повздыхав, Арина сунула дочке в рот ложку меда, велела рассасывать, накрыла ее дополнительным тулупом и вернулась к постели. Но сон не шел. Утром Аленке стало хуже. Мать, чтобы ухаживать за ней, переложила ее на свою кровать. Ни обтирания уксусом, ни травяные отвары, ни малиновое варенье не помогали. Стояла лютая стужа, а до земской больницы — час с лишним ходу. Тихон боялся везти ребенка в телеге, опасаясь, что простудит еще сильнее. Две долгие ночи Аленка металась в жару, бредила, ее дыхание становилось все тяжелее, все хриплее. Казалось, в легких не осталось места для воздуха. Арина сидела рядом, бессильная, стирая влажной тряпицей горящий лоб дочки, и в отчаянии шептала молитвы, перемешанные с заговорами. Аленка же, проваливаясь в забытье, чувствовала, как жизнь медленно уходит из ее маленького тела. Она уже не могла позвать, не могла пошевелиться. И в этот миг абсолютной беспомощности она почувствовала, как кто-то легко, настойчиво щекочет ее в пятках. Откуда-то взяв силы, она приподняла тяжелую, будто чугунную, голову. У ее ног стоял невысокий, чуть выше кота, коренастый человечек. Весь он был словно сделан из свалявшегося мха и старого дерева: косматый, лохматый, с густой, всклокоченной бородой цвета спелой ржи. На нем была красная рубаха домотканого полотна, а из-под кустистых бровей на девочку смотрели строгие, но совсем не злые глаза-угольки. Аленка не испугалась. Ни капли. — Чего это ты, козявка, разнежилась? Болеть вздумала? — прорычал он хриплым, похожим на скрип старого пня голосом. Аленка не могла ответить, язык не слушался. — Ладно, хватит, — сварливо проворчал человечек. — Забастовала тут. Завтра вставай давай, нечего раскисать. Он положил что-то мягкое к ней в ноги, повернулся и растаял в воздухе, словно дым от дедова кисета. Аленка рухнула на подушку и тут же провалилась в глубокий, спасительный, целительный сон. Утром она проснулась совершенно здоровой. Слабости — как не бывало, в груди дышалось легко и свободно, горло не болело. Она тут же вспомнила о ночном визите и полезла рукой под одеяло. Пальцы наткнулись на что-то тряпичное, теплое. Это была кукла. Неказистая, самодельная, но такая родная. — Мам! Мне лучше! Меня домовой вылечил! — с этим криком она подбежала к печи, где Арина хлопотала с чугунами.