Истории из жизни
MAX ·
— Борь, ты с ума сошел? — прошептала она, чувствуя, как по дряблой шее быстро расползаются горячие красные пятна. — У меня артрит. Колени с утра еле сгибаются. Иди к Алине, у нее сейчас тушь потечет от обиды. Зачем людей смешить?
— Ба, отец мне всё рассказал.
Борька не опустил протянутую руку. Пальцы у него были крепкие, с мозолями от постоянных тренировок на турниках.
— Сегодня утром рассказал. Когда у зеркала галстук мне завязывал. Я никуда не уйду. Вставай.
Сын Андрей в это время стоял у противоположной стены. На мать он не смотрел. Он неотрывно глядел в свой пузатый бокал со льдом, перекатывая янтарный напиток по стеклянным стенкам. Лицо у него было серым, усталым, будто за эту короткую минуту он постарел сразу на десять лет.
Капитолина Андреевна тяжело оперлась ладонями о край стола. Суставы привычно, сухо хрустнули. Подошвы удобных ортопедических туфель тихо чмокнули, отрываясь от липкого от пролитого алкоголя паркета.
Борька крепко взял ее под острый локоть, и они медленно вышли на свободный темный круг перед музыкантами.
Внук положил горячую тяжелую ладонь ей на талию, прямо на плотный пояс синего крепового платья. И в тот же миг музыка снова ударила по ушам — медленный, тяжелый вальс, накатывающий волнами.
Она осторожно сделала шаг с правой ноги.
В левом колене сразу остро кольнуло, как всегда бывало перед дождем или на перемену погоды. Но Капитолина Андреевна заставила себя перенести вес. Борька вел ее мягко, не дергал, терпеливо подстраивался под ее тяжелый, шаркающий, неуверенный шаг.
Шаг. Приставить. Шаг.
И вдруг грязный ресторанный паркет будто перестал быть липким.
Капитолина Андреевна резко выпрямила спину. Позвонки тихо щелкнули, ткань платья натянулась на груди.
Она подняла подбородок.
Сквозь густую смесь сладких чужих духов и запаха остывающего мяса она вдруг отчетливо, почти до спазма в горле, почувствовала тот давний резкий аромат одеколона и раскаленного солнцем асфальта в старом городском парке.
Ноги сами вспомнили забытую дорогу. Черные туфли мягко скользнули по полу, выводя точный, почти математически правильный полукруг.
Она больше не висела беспомощным мешком на руке внука. Она держала рамку. Строго. Четко. С тем самым поворотом головы, с тем едва заметным наклоном плеча, который тело помнило даже спустя десятилетия.
Двоюродная сестра Вера, сидевшая за столиком у окна, вдруг с грохотом уронила серебряную вилку на тарелку. Вилка пронзительно звякнула о фарфор, но Вера даже не моргнула. Она сидела с приоткрытым ртом и смотрела, как ее Капа — та самая Капа, которая когда-то выла на полу в тесной квартире, — теперь плывет по залу так, будто ей снова девятнадцать.
Белый луч прожектора выхватывал из ресторанного полумрака аккуратно уложенную седую макушку, матовый синий шелк платья и широкую, надежную Борькину спину.
Алина, молодая жена, сидела на своем возвышении среди бумажных роз и нервно комкала в пальцах кружевную салфетку. На ее густо накрашенных ресницах повисла большая темная капля туши.
Капитолина Андреевна не плакала.
У нее просто перехватило дыхание, а в груди, там, где обычно тянуло после таблеток, стало нестерпимо горячо и одновременно совершенно пусто.
Она смотрела на верхнюю пуговицу Борькиного пиджака, на тонкую шелковую нитку, которой эту пуговицу пришили явно наспех, и кружилась.
Кружилась.
Кружилась.
Музыка сделала последний длинный, хриплый выдох.
Борька остановился и плавно опустил ее руку. Потом отступил на шаг. Его ладони под ее пальцами были мокрыми от пота.
В зале на несколько секунд стало тихо.
А затем тамада в своей нелепой бордовой жилетке вдруг начал хлопать мясистыми ладонями. Не в микрофон, не для публики, а просто так — громко, искренне, оглушительно.
К нему сразу присоединился Андрей, при этом опрокинув бокал со льдом. Потом вскочила Олечка. Следом поднялась сватья из далекого приморского города.
Зал загремел аплодисментами, застучал каблуками. Где-то в задних рядах со звоном упал стул.
