Истории из жизни
MAX ·
— Я кое-что нашла, — голос в трубке прозвучал обнадеживающе твердо. — Твоя бабушка жива. Валентина Сергеевна Орлова. Я с ней уже говорила по телефону. Очень… сдержанная женщина. Но согласилась на встречу. Я заеду за тобой через час.
Сердце Алисы бешено заколотилось. Последняя соломинка. Неведомая бабушка, которая даже не знала о ее существовании. Которая, скорее всего, ненавидела память о своем сыне. Что она сможет ей предложить? Только мольбу.
Дверь в аккуратную, ухоженную квартиру в старом, но добротном доме открыла она сама — Валентина Сергеевна. Женщина лет шестидесяти пяти, с прямой, гордой осанкой, в строгом домашнем платье. Седые волосы были убраны в элегантную пучок. Лицо — со следами былой красоты, испещренное морщинами, но не возрастными, а скорее — чертами жесткого характера и пережитых невзгод. Взгляд — ясный, пронзительный, оценивающий.
— Вам чего? — голос был ровным, без тени эмоций.
— Валентина Сергеевна? — переспросила Ирина Петровна. — Мы с вами говорили. Это Алиса.
— Я ваша внучка, — выпалила Алиса, не в силах больше терпеть неопределенность. Она привыкла бить в лоб. — Дочь вашего сына, Артема.
В глазах женщины мелькнула быстрая, как вспышка, тень боли. Но ни один мускул не дрогнул на ее лице.
— Ясно. И чем я могу вам помочь? — ее тон оставался ледяным.
— Можно нам поговорить? Хотя бы пятнадцать минут, — мягко, но настойчиво вмешалась Ирина Петровна, чувствуя, что Алиса вот-вот сорвется.
Валентина Сергеевна молча отступила, пропуская их в квартиру. В доме пахло свежей выпечкой и каким-то цветочным одеколоном. Все было чисто, вылизано, прибрано. И от этого становилось еще страшнее. Это был другой, чужой, незнакомый мир.
Она молча налила чай в изящные фарфоровые чашки. Время от времени ее изучающий, тяжелый взгляд останавливался на Алисе, будто она пыталась найти в ее чертах сходство с тем, кого хотела бы забыть.
Ирина Петровна, волнуясь, начала объяснять ситуацию. Она говорила о детдоме, о матери, о бедственном положении, о возможности опекунства.
— И зачем мне это? — холодно прервала ее Валентина Сергеевна. — Я прожила тяжелую жизнь. Мой сын… он был моим крестом. Он принес мне столько горя и стыда, что я похоронила его для себя задолго до его действительной смерти. Я отгородилась от этого прошлого. Я хочу спокойно дожить свои дни. У меня своих проблем хватает.
Сердце Алисы упало. Она понимала эту женщину. Понимала слишком хорошо. Но отступать было некуда.
— Валентина Сергеевна, — голос Алисы прозвучал тихо, но с той самой недетской твердостью, что так поразила Ирину Петровну в кабинете. — Вы меня не знаете. Я вас — тоже. И, честно говоря, у меня нет никакого желания врываться в вашу жизнь и что-то там менять. Я прекрасно понимаю, почему вы не хотите меня видеть. Я — живое напоминание о вашем сыне. О вашей боли.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Валентина Сергеевна смотрела на нее, слегка приподняв бровь, впервые проявляя интерес.
— Мне не нужно от вас ничего. Ни любви, ни заботы, ни семейной идиллии. Мне нужно лишь одно: ваше формальное согласие. Ваша подпись на бумагах, которые позволят мне не вернуться в ад, который вы знаете по рассказам. Мне нужно просто пережить два года. Два года, и я стану совершеннолетней. Я заканчиваю девятый класс и сразу пойду работать. Я буду сама зарабатывать на еду, на одежду, на все. Деньги, которые государство будет перечислять вам как опекуну, останутся вам. Я на них не претендую. Считайте это компенсацией за беспокойство. Мне нужно только время и формальность. Если бы у меня был другой выход, я бы никогда к вам не пришла.
Ирина Петровна под столом сжала кулаки, мысленно умоляя девочку замолчать. Но та уже все сказала.
Валентина Сергеевна отставила свою чашку. Долгая, тягучая пауза повисла в воздухе. Казалось, часы на стене замедлили свой ход.
