Публикация от 12 августа 2026

Слезы, наконец, выступили на глазах, но Алиса смахивала их тыльной стороной ладони с яростью, словно злилась на собственную слабость. Да, детдом был не рай. Но здесь был распорядок. Здесь был завтрак, обед и ужин. Здесь были одинаковые, но чистые простыни. Здесь не было этого всепоглощающего, животного страха. — Я не могу пойти против закона, — тихо, с бесконечной усталостью призналась Ирина Петровна. — Я связана по рукам и ногам. — А я могу жить одна? — в голосе Алисы прорвалась мольба. — Я бы пошла работать. Мыла бы полы, что угодно. Сняла бы угол. Я справлюсь. — Только с восемнадцати, — покачала головой женщина. — Ты же знаешь. — Мне почти шестнадцать! Я давно уже взрослая! Я себя сама содержу с двенадцати лет! Ирина Петровна знала, что это не преувеличение. Алиса была не по годам самостоятельной, острой, цепкой. Жизнь закалила ее, как сталь, но и оставила на ней свои шрамы. Женщина чувствовала страшную несправедливость происходящего, но ее руки были связаны бюрократическими путами. — По закону ты должна быть под опекой взрослого. Может, есть кто-то еще? Кто-то из родни? Мы могли бы инициировать вопрос о лишении прав твоей матери и передаче опеки другому человеку. Бабушка, дедушка? Тетя? — Никого, — Алиса снова смотрела в пол, и ее голос стал глухим. — Пока была жива бабушка по маме, я иногда к ней сбегала. Она меня прятала. А год назад ее не стало. Теперь совсем некуда идти. — А отец? — почти что шепотом спросила Ирина Петровна. — Его больше нет. Он нашел свое утешение на дне бутылки раньше, чем моя мать, и нашел свой конец в какой-то промозглой подворотне. Для меня он умер давно. Она говорила об этом с леденящим душу спокойствием, с какой-то отрешенной практичностью, как о давно известном и принятом факте. Это было хуже, чем истерика. — А у него… не было ли родственников? Может, его родители? Алиса на мгновение задумалась, перебирая в памяти обрывки давних, смутных воспоминаний, оброненные матерью в редкие минуты просветления злобные фразы. — Вроде бы… у него была мама. Моя бабушка, значит. Но они не общались. Он, походу, и ее до последнего нерва довел. Я ее даже в глаза не видела. И не знаю, жива ли. — Давай попробуем так, — Ирина Петровна наклонилась к девочке, и в ее голосе зазвучала новая, слабая, но надежда. — Ты едешь к маме. Я даю тебе свой номер. Ты держишь меня в курсе. А я тем временем буду искать любые зацепки, попробую разыскать эту бабушку. Договорились? Алиса молча кивнула. Что ей оставалось? Бунтовать? Убежать? У нее не было сил даже на это. Только покорное, горькое согласие. Сцена встречи была выверена и отрепетирована ее матерью до мелочей. Истеричные рыдания, причитания, объятия, пахнущие дешевым табаком и еще более дешевым одеколоном, чтобы перебить перегар. «Доченька! Прости меня! Я все исправлю! Мы будем счастливы!» Алиса стояла, как каменное изваяние, не отвечая на объятия. Она видела не мать, а актрису, играющую на износ. Она знала, что будет дальше. Так и случилось. Первый день прошел в судорожной, показной уборке. На второй — из магазина она принесла не хлеб и молоко, а знакомую, страшную зеленую бутылку. И адский механизм, остановившийся на время ее отсутствия, снова заскрипел и запустился. Жизнь превратилась в кошмар наяву. Постоянный голод, унижения, пьяные крики по ночам. Последней каплей стала ночь, когда в ее комнату, пошатываясь, вошел один из «друзей» матери. Запах от него был таким густым и мерзким, что перехватывало дыхание. Алиса, задыхаясь от ужаса, с диким криком, не помня себя, вытолкала его в коридор и забаррикадировала дверь стулом. Всю оставшуюся ночь она просидела, прижавшись спиной к двери, и тихо плакала от бессилия и страха. Утром, едва дождавшись рассвета, она позвонила Ирине Петровне. Голос ее звучал хрипло и отрешенно: «Или я возвращаюсь в детдом, или я сегодня же прыгну под поезд. Мне все равно».