Истории из жизни
MAX ·
Чтобы выжить на фронте, она согласилась быть «его». А когда родила, ее ждал лагерь. Выйдя на свободу, она думала, что потеряла дочь навсегда, но старушка хранила для нее невероятный секрет
Сорок четвертый год. Поблекшие стены госпиталя, пропитанные запахом лекарств и боли, видели множество страданий, но в тот день они впитали в себя и немой ужас юной девушки. Маргарита стояла перед суровой женщиной в белом халате, и каждая частица ее существа отчаянно цеплялась за последнюю надежду, которая таяла с каждой секундой молчания.
Врач отложила карту и устремила на нее тяжелый, испытующий взгляд.
— Да, голубушка, беременны вы, — прозвучало сухо, почти сердито, и в интонации сквозила едкая укоризна.
— Как же так? — выдохнула она, хотя в глубине души уже все понимала. Понимала и отчаянно молилась ошибиться.
— Вы у меня спрашиваете? — брови врача поползли вверх. — Сейчас я выдаю вам справку, согласно которой вы можете впоследствии вернуться домой по приказу 009. Если доживете… Что, тяжко на фронте стало? — Она сняла очки, и ее взгляд стал откровенно издевательским, пока она протягивала заветный, горький листок.
— Спасибо вам, я пойду, — тихо ответила Маргарита, снимая с ржавой вешалки свою поношенную шинель. Никаких оправданий, никаких объяснений эта женщина не заслуживала. Зачем? Факт налицо. Ребенок будет. А он — без отца, без имени, без будущего, рожденный в дыму и грохоте войны. Осуждать ее было некому и незачем, да и право на это имел лишь тот, кто сам прошел сквозь ад.
Ей едва минуло восемнадцать, когда грянул тот роковой июнь сорок первого. Воспитанница детского дома, дочь без вести пропавших, она с пеленок училась бороться за свое место под солнцем. Окончив школу, пошла на завод, а когда приехали военные и стали набирать девушек, вызвалась одной из первых. У нее был зоркий глаз и твердая рука, что и предопределило ее судьбу — снайперское дело. На учениях она показывала блестящие результаты, и уже в ноябре сорок первого стояла насмерть под Москвой.
Три долгих года службы научили ее не только выслеживать врага, но и выживать среди своих. Женщин было мало, и по ночам она часто просыпалась от тяжелого дыхания и чужих прикосновений. Резким ударом, сноровке которого позавидовал бы иной боец, она отправляла опьяневших обидчиков в угол, а утром ругалась с ними, но в глубине души понимала — слишком долго мужчины были лишены простого человеческого тепла. Но стать утешительницей она не желала.
В начале сорок четвертого командир, Виктор Николаевич, тихо подошел к ней на опушке, где она чистила винтовку.
— Ничего не могу поделать с ними. Строгий запрет поставил, а все равно к вам лезут. Вчера Лида в слезах прибежала, а неделю назад повариха Глаша с жалобой обратилась. И тебе, вижу, невмоготу.
— Они будто звери дикие, — с раздражением проворчала Маргарита, не отрываясь от работы. — Днем — бравые бойцы, а ночью, после ста граммов, будто подмененные.
— Годы без ласки… Хочешь, я избавлю тебя от их внимания? Всякому, кто подойдет, говори, что ты теперь со мной.
— И я должна… — досказала она мысль, и сердце ее сжалось от холодной догадки.
— Зато больше никто к тебе не подойдет. Я же слышал твои крики прошлой ночью.
Так начались их странные, необъяснимые отношения, длившиеся почти полгода. Случалось это редко, но случалось. И каждый раз девушка, стыдливо отводя глаза, возвращалась в свою землянку под тяжелыми, знающими взглядами сослуживцев. Зато ее теперь оставили в покое. Лида как-то шепнула ей с завистью:
— Эх, лучше бы меня командир выбрал, он хоть видный такой.
— Не стоит об этом горевать, — горько усмехнулась Маргарита. — Там, в тылу, его дожидается супруга с тремя ребятишками. Скоро все это кончится, мы вернемся домой и начнем новую жизнь, вернув себе все, что потеряли.
— Да мы ничего и не теряли, Маргаритка, — тяжело вздохнула подруга. — Здесь все живут одним днем, одним мгновением, не зная, в какой миг их жизнь оборвется.
