Истории из жизни
MAX ·
— Чужой человек не имеет права продавать мою память. Муж тоже не имеет. Но чужому я хотя бы ничего не должна объяснять.
— Ты правда считаешь меня чужим?
— В этом вопросе — да. И мне страшно, что именно в этом вопросе ты показал себя яснее всего.
Павел вышел в коридор с рюкзаком.
— Мам, я готов.
Денис повернулся к нему.
— Ты куда?
— В деревню.
— Никто никуда не едет.
— Я еду с мамой.
— Павел.
— Пап, ты хотел продать дедов дом, даже не спросив меня.
— Дом не твой.
— А мамин. И дедов. И бабушкин. А твой — только покупатель у ворот.
Денис шагнул к сыну, но Светлана встала между ними.
— Не трогай его.
— Ты его против меня ставишь.
— Ты сам встал не там.
Они уехали затемно.
Дорога в деревню тянулась между чёрными полосами леса и редкими огнями. Павел молчал почти всю дорогу, держал на коленях тетрадь деда и удочку. Светлана вела машину, чувствуя, как усталость давит на плечи, но назад не тянет.
Дом встретил их запахом травы и влажного дерева.
Веранда действительно просела. Ступенька качнулась под ногой. В окне висели мамины занавески — выцветшие, но целые. Светлана провела ладонью по подоконнику. Пыль осталась на пальцах. Павел открыл сарай, включил фонарик.
— Мам, табличку повесим завтра?
— Да.
— На калитку?
— На калитку.
— А веранду будем чинить?
Светлана посмотрела на дом.
Раньше в этом вопросе слышалось «где взять деньги». Теперь — «с чего начать».
— Будем. Не сразу всю. Сначала ступени.
— Я могу.
— Ты учишься.
— Я могу и учиться, и ступени.
Она улыбнулась.
— Дед бы оценил.
В доме они зажгли свет.
Лампочка в кухне мигнула, потом разгорелась. На стене висели старые часы, остановившиеся на половине третьего. На полке стояли две кружки с трещинками, но не те, о которых пишут в дешёвых историях, а просто старые кружки, пережившие больше разговоров, чем многие люди. Светлана сняла их и поставила в мойку.
Павел разложил спальник на диване.
— Я тут.
— Пыльно.
— Нормально.
— Слово «нормально» у подростков покрывает всё от голода до конца света.
Он улыбнулся.
— Тогда — жить можно.
Светлана вышла на крыльцо.
Звёзд почти не было, небо затянуло летней мутной облачностью. В саду темнели яблони. Под окном рос жасмин, мамин. Ещё не цвёл, только набирал бутоны. Мать сажала его, когда Светлане было одиннадцать.
— Будет пахнуть как праздник, — сказала тогда мама, прижимая землю вокруг тонкого куста.
Праздник потом пах по-разному: пирогами, дождём, лекарствами, больничными простынями. Но жасмин пережил.
Телефон завибрировал.
Денис.
Она не ответила.
Потом сообщение:
«Не делай глупостей. Завтра приеду».
Она написала:
«Встреча с покупателем отменена. Документы у меня. Дом не продаётся».
Ответ пришёл почти сразу:
«Ты разрушаешь семью из-за развалюхи».
Светлана смотрела на экран.
Потом набрала:
«Семью разрушает человек, который называет чужую боль развалюхой».
Отправила.
Утром приехал Фёдор Матвеевич.
На старом велосипеде, с сумкой через плечо и маленьким набором инструментов.
— Знал, что вы тут будете, — сказал он. — Денис в городе вчера шумел.
— Уже дошло?
— В маленьких местах новости ходят быстрее автобуса.
Павел вышел из сарая с рубанком.
— Фёдор Матвеевич, вы знаете, как ступеньку поправить?
— Знаю. Но сначала чай. Ремонт на пустой желудок — это не труд, а наказание.
Они сидели на веранде, пока доски под ногами тихо поскрипывали. Фёдор Матвеевич рассказывал, как отец Светланы в школе делал с мальчишками скворечники, как ругался на кривые гвозди, как однажды принёс Павлу совсем маленькому деревянную машинку.
— Он дом не держал как музей, — сказал Фёдор Матвеевич. — Он хотел, чтобы тут жили. Шумели, чинили, ругались из-за комаров. Дом без людей тоже болеет.
— А если я не потяну?
— Потянете частями. Никто не требует завтра крышу золотом покрыть.
— Денис требует продать.
— Денису нужен не дом. Ему нужна сумма. С суммами надо осторожно: они быстро тратятся, а пустое место потом долго стоит.
Светлана посмотрела на сад.
— Нина Аркадьевна говорит, живым надо помогать.
