Истории из жизни
MAX ·
Она могла сказать: нет. Могла сыграть сильную мать. Но сын уже вырос из возраста, когда родительская ложь звучит как защита.
— Боюсь.
— Тогда я с тобой поеду.
— Куда?
— В деревню. До воскресенья. Чтобы там быть.
Она кивнула.
— Поедем.
На следующий день Светлана работала в аптечном пункте как через стекло.
Люди заходили за таблетками от давления, каплями для носа, бинтами, мазью от суставов. Она пробивала чеки, объясняла дозировки, отвечала на вопросы, но мысли снова возвращались к тетради отца. «Светке угол под кресло». Словно отец оставил ей не чертёж, а разрешение занимать место в доме.
После обеда зашёл Фёдор Матвеевич.
Высокий, сухой, седой, в старой кепке. Бывший учитель труда, друг её отца. Когда-то в школе он учил мальчишек строгать, девчонок не выгонял из мастерской и говорил:
— Руки не бывают мужские или женские. Бывают ленивые и умные.
Он покупал пластырь и йод, потом задержался у прилавка.
— Светлана, Денис вчера к дому ездил?
Она подняла глаза.
— Откуда знаете?
— Мне сосед позвонил. Сказал, ходили, снимали, какой-то мужчина с рулеткой был. Я решил, может, вы ремонт затеяли.
Светлана почувствовала, как внутри снова поднялось раздражение.
— Нет. Не ремонт.
Фёдор Матвеевич внимательно посмотрел на неё.
— Продаёте?
— Денис хочет.
— А вы?
— Нет.
Он молча убрал пластырь в карман.
— Ваш отец тоже бы сказал нет.
Светлана сглотнула.
— Вы уверены?
— Он мне за месяц до больницы говорил: «Дом не богатый, Федя, зато корень. Пока есть куда вернуться, человек не совсем сирота». Он не про деньги думал.
— Денис говорит, старое надо превращать в деньги.
Фёдор Матвеевич усмехнулся.
— Это говорят люди, которые в старом ничего своего не оставили.
— Веранда разваливается.
— Веранда чинится.
— Крыша.
— Крыша тоже.
— Денег нет лишних.
— Лишних денег у всех нет. А память часто чинят не сразу. Главное — не отдать её тем, кому она мешает.
Он достал из сумки маленький свёрток.
— Я вам хотел летом привезти. Но раз так…
В свёртке лежала старая металлическая табличка: «Журавлёвы». Ржавая, с дырочками по углам.
— Снял, когда ваш отец хотел новую калитку делать. Так у меня в сарае и пролежала. Верните на место.
Светлана взяла табличку.
Металл был холодный, тяжёлый.
— Спасибо.
— Не благодарите. Просто не продавайте за чужую тесноту.
Вечером Денис ждал её дома.
Павел собирал рюкзак в своей комнате: тетрадь деда, удочку, фонарик, толстовку. На кухне Денис сидел за столом, перед ним лежал телефон. Лицо усталое, злое.
— Мама плакала, — сказал он вместо приветствия.
— Жаль.
— Жаль? И всё?
— А что ты хочешь услышать?
— Что ты хотя бы подумаешь.
— Я подумала.
— Свет, ей тяжело. Ты знаешь, какая у неё квартира.
— Знаю.
— Она стареет.
— Мои родители уже умерли. Это не делает их дом свободной кассой.
— Опять громкие слова.
— Это тихие слова. Громко ты вчера назначил продажу.
Он взял телефон.
— Я не отменял воскресенье.
— Отменишь.
— Нет.
— Тогда отменю я.
— Ты не имеешь права.
Светлана почти улыбнулась.
— На свой дом?
Он вскочил.
— Наш брак для тебя уже ничего не значит?
Она посмотрела на обручальное кольцо на своей руке. Тонкое, простое, купленное в маленьком ювелирном отделе в год свадьбы. Тогда Денис нервничал, проверял размер, шутил, что с кольцами у него точнее, чем с табуретами.
— Брак не даёт тебе права продавать мой родительский дом.
— Я хотел решить вопрос.
— Чей?
— Общий.
— Нет. Твоей матери.
— Ты ненавидишь мою мать?
— Нет. Я просто не обязана покупать ей квартиру ценой дома своих родителей.
Денис замолчал.
Потом сказал тихо, опасно:
— Ты выбрала мёртвых вместо живых.
Светлана почувствовала, как эта фраза ударила туда, где ещё было мягко. Она медленно сняла кольцо.
Денис побледнел.
— Что ты делаешь?
— Убираю символ с руки, которой ты хотел подписать продажу дома моих родителей.
— Не устраивай спектакль.
— Это не спектакль.
Она положила кольцо на стол.
