Публикация от 2 августа 2026

— Не горит, — с глубоким вздохом ответила Антонина. — Семенушка, пусть поживет у нас еще. Если честно, я к ней всей душой прикипела, считаю ее своей дочерью. — Знаешь, Тоня… — муж задумчиво провел ладонью по лицу. — Я вот смотрю на них с Лешкой, как они неразлучны, как гуськом за мной по пятам ходят, как она его за руку бережно держит, как их две головки на одной подушке рядышком спят, и думаю — растут они у нас как брат с сестрой. А когда она обвивает мою шею своими маленькими ручонками и лепечет что-то, я таю, словно снег под весенним солнцем… Пусть живет с нами. Один лишний рот — не такая уж и беда. Мы как-нибудь прокормим. Да и мать моя ее внучкой зовет, к себе привязалась. — Семенушка, ты у меня золотой, с добрым сердцем и широкой душой, — Антонина прильнула к его груди, ощущая надежную опору. — Такому человеку побольше бы сыновей. И я рожу их тебе. Вот уверена, сейчас сына под сердцем ношу. — Как? Ты снова? — его глаза засверкали от счастья и нежности. — Ты моя радость, я дочку хочу, на тебя похожую, чтобы такая же ладная да умная была, вылитая ты. И дочка у них родилась — светловолосая, с большими карими глазами, будто сама судьба вняла их сокровенным мечтам. Сима с Лешей росли неразлучными друзьями, а когда девочке исполнилось три года и к ним вновь приехала Евдокия, она и тогда не изъявила желания забрать ее, хотя у Антонины на руках был новорожденный ребенок. Да и сама Антонина с Семеном в глубине души были безмерно рады, что Сима осталась с ними. В 1938 году, когда Серафиме исполнилось восемь лет, семнадцатилетняя Зоя уехала учиться, Александр служил в армии, дома оставались лишь пятнадцатилетний Егор и четырнадцатилетний Василий. Оба они работали в поле под началом отца, и Евдокия вдруг вспомнила о младшей дочери. Восемь лет — пора бы и домой возвращаться, чтобы по хозяйству помогать, матери подмогой быть. О чем она и заявила Антонине. — Нет, — твердо, без тени сомнения, ответила та. — Это еще что значит? — вспылила Евдокия. — Она моя дочь! — Твоя? — Антонина встала, уперев руки в боки, и ее взгляд стал твердым, как сталь. — Во сколько месяцев у нее прорезался первый зуб? Когда она сделала свой первый шаг? Какое было ее первое слово? — К чему ты это все говоришь? — А к тому! Когда девочка родилась, тебе до нее и дела не было, скинула все заботы на младших детей. Помнишь свои слова? «Бог дал, Бог взял»? Тебе она была в тягость, о чем ты сама и объявила. Думаешь, я забыла, с какой готовностью ты мне ее вручила? Я ее своим молоком выкормила, она рядом с Лешей росла, а ты? Где ты была все эти годы? Может, помогала чем? — Я с почтальоном рубли передавала! — Крохи, мама, жалкие крохи. Хочешь, скажу, на что я их потратила? На пальто, на валенки, потом на платьице и ленты в косу. Да еще на отрез ситца для школьной формы. Вот и вся твоя помощь за восемь лет. А сколько раз ты ее навещала? По пальцам одной руки пересчитать могу. Она меня мамой зовет, а Семена — отцом. Леонид для нее — брат, а Катюша — сестра. Маленькой ты в ней не нуждалась, обузой она тебе была, а как подросла, так сразу и понадобилась? — Я ей всю правду расскажу, пусть сама выбирает, с кем жить, — заявила Евдокия, глядя на разгневанную дочь исподлобья. — Да она правду уже знает, — с глубоким, усталым вздохом ответила Антонина. — Когда в школу собирали, все и выяснилось. Вот тогда и спросила, почему фамилия у нас с ней разная. — И что же? Неужели не захотела к родной матери вернуться? — Она считает тебя бабушкой. И, как сама заметила, сегодня именно так к тебе и обратилась. Бабушкой, что живет в десяти верстах, но в гости заглядывает редко. — Сами-то могли бы почаще наведываться, — пробурчала Евдокия, с упрямым видом отворачиваясь к окну. — А мы тебе были нужны? Мама, ты была для нас хорошей матерью, но с каждым новым ребенком любовь твоя, словно растянутое тесто, становилась все тоньше. На Симу ее и вовсе не хватило. Так зачем же теперь все рушить? Сима останется со мной, хочешь ты того или нет. Здесь у нее есть я, Семен, Леша и Катя, в