Истории из жизни
MAX ·
1930 год. Она родила десятого — и бросила. Я забрала. Выкормила. Воспитала. А когда она пришла забрать обратно… я ей показала, кто на самом деле её дочь.
Молодая женщина по имени Антонина медленно качала головой, ее взгляд, полный немого укора и бесконечной жалости, был прикован к матери, неподвижно лежавшей на кровати. Всего несколько часов назад та произвела на свет десятого ребенка, и теперь в ее потухших глазах читалась не радость, а бездонная усталость и отчаяние.
— И на что ты только надеялась, производя на свет еще одну душу? Теперь сидишь и причитаешь, что нечем кормить, не во что одевать? Как ты собираешься ее растить? Вы с отцом совсем рассудок потеряли? Егору уже седьмой год пошел, а у него с Васей на двоих одна-единственная пара стареньких галош. Ладно, Веронике, Лидии, Захару и Игнату удалось вырваться в город, устроить свою жизнь. Но здесь, под родимым кровом, у вас остались Егор, Василий, Александр и Зоя. Внук твой вот-вот должен родиться! А ты… ты даже прикоснуться к новорожденной не желаешь, грудь ей не даешь.
— Некогда мне прикладывать ее. Да и что поделаешь? Уж так вышло, судьба такая. Не выбросишь же. Оправлюсь немного — и в поле надо выходить, работы невпроворот.
— А младенец? Что с ней будет?
— А что с ней обычно бывает? Выживет — сильной вырастет, свою дорогу найдет. А не судьба… На все воля Господня. Давал — взял.
— Да как у тебя язык поворачивается такое говорить? — Антонина прижала ладони к горящим щекам, в глазах у нее потемнело от услышанного. — Ты же мать, плоть от плоти, а ведешь себя, словно чужая, безучастная!
— А ты помолчи лучше! — резко оборвала ее мать, Евдокия. — Хорошая я мать, не хуже других! Вас, старших, на ноги поставила, вырастила. А ты сейчас в свою Слободку вернешься, к мужу, а мне опять этих малых поднимать, пестовать. Не до нежностей сейчас.
Антонина, с трудом сдерживая подступившие слезы, вышла из душной горницы на улицу, где у старого разлапистого дерева сидели ее младшие братья и сестра. Воздух был напоен ароматом свежескошенной травы и цветущей липы, но мир казался ей серым и безрадостным.
— Тоня, а она красивая, сестренка? — девятилетняя Зоя подняла на нее большие, полные любопытства глаза.
— Красивая, — тихо ответила Антонина, проводя рукой по волосам девочки. — Очень. Но я хочу поговорить с вами о серьезном.
— О чем, сестрица? — братья, услышав ее взволнованный голос, придвинулись ближе.
— Мы всегда жили большой семьей, держались друг за дружку. И до того, как выйти за Семена, я сама, как могла, нянчила всех вас, и Веронику с Лидой, и Захара с Игнатом. Потом и вы, младшенькие, через мои руки прошли. Теперь настал ваш черед. Вы должны стать опорой для матери и отца, взять часть забот на свои плечи.
— Что ты имеешь в виду, Тонечка? — Саша удивленно смотрел на старшую сестру.
— У вас родилась сестренка, совсем крошечная. Маме и папе приходится трудиться не покладая рук, сил у них не остается. Вы должны помочь. Так же, как когда-то помогала я.
— Я смогу! — Василий, всегда отличавшийся решительным нравом, тут же вскочил на ноги. — Буду воду из колодца носить, дрова колоть.
— А я возьму на себя всю домашнюю птицу, — не отставая от брата, подхватил Егор. — Зойка пусть корову доит и за хатой приглядывает, а мы с Сашкой ей во всем станем подмога.
— И о девочке не забывайте, — с теплой, но печальной улыбкой промолвила Антонина. — Мать хочет назвать ее Серафимой, Симочкой. Вот где ваша забота ей особенно понадобится. Отец, сами знаете, с первыми петухами уходит и с последними звездами возвращается.
Детские головки согласно закивали, а маленькие, еще не окрепшие ручонки крепко обвили шею сестры. Антонина лишь тихо вздохнула, невольно касаясь ладонью своего округлившегося живота.
