Истории из жизни
MAX ·
Таня благодарно взглянула на мать и приняла решение: жить в доме братьев она не станет. Есть ведь ещё бабушка — Аграфена Тихоновна, отцова мать. Она доживала свой век одна в покосившейся, но просторной избе на краю села, у самого оврага. Ей стукнуло шестьдесят восемь, она болела ногами и была бы рада любой помощи.
— Бабуль, прими нас с Ксюшей. Я за тобой ухаживать стану и хозяйство подниму.
Аграфена Тихоновна, сухонькая, с пергаментным лицом и живыми, как смородины, глазами, долго молчала, разглядывая правнучку — так она для себя решила называть девочку. Потом улыбнулась беззубым ртом:
— Двоих привела — стало быть, вдвоём и жить станете. Изба у меня большая, места хватит. А сплетни бабьи пускай как комары звенят: пожужжат и стихнут. Ты, Татьяна, главное помни: эту малявку тебе сам Бог послал. Не брось.
Так началась их жизнь втроём. Таня устроилась в сельсовет писарем — дядя, Игнатий Лукьянович, по старой памяти помог. Сидела, переписывала сводки, заполняла ведомости на трудодни, выдавала справки. По вечерам возилась в огороде, доила козу, оставленную бабушкой, стирала. Ксюша росла тихой, серьёзной девочкой, называла Таню «няня» и лепетала, раскладывая на полу рисунки матери. Таня часто доставала эти листки — нежные, полупрозрачные акварели, где спала нарисованная Ксюша в колыбели, где смеялась, протягивая ладошки, — и показывала девочке.
— Это мама твоя рисовала. Она очень красивая и очень тебя любит. Она вернётся, вот увидишь.
— А когда? — спрашивала Ксюша.
— Когда сумеет. А пока я рядом.
Слухи в Берёзовке то затихали, то вспыхивали с новой силой. Таню не трогали, но за спиной перешёптывались. Особенно усердствовала соседка бабушки, Ульяна Фоминична, которая всё допытывалась, откуда у девки-писарихи такое приданое — отрез шёлка да платья городские. Аграфена Тихоновна однажды не выдержала, вышла на крыльцо с ухватом и громко, на всю улицу, отчитала:
— Ты, Ульянка, чем языком чесать, лучше б за своей свёклой смотрела — у тебя её осот душит! А к моей внучке не лезь, не то я тебе этого осота в косы вплету!
Ульяна обиженно поджала губы, но притихла. А вскоре и другие языки прикусили, потому что случилось событие, всё переменившее.
В Берёзовку приехал новый механик — Захар Петрович Громов, невысокий, коренастый, с обветренным лицом и доброй улыбкой. Ему было двадцать семь, он отслужил срочную на флоте, потом работал на машинно-тракторной станции в соседнем районе, а теперь его прислали чинить единственный на всю округу колёсный «Фордзон». Мать Захара, Серафима Ильинична, жила тут же, в Берёзовке, одна: её муж, ещё в Гражданскую пропал без вести, а второй сын подался в геологи и не писал.
Захар заглянул в сельсовет оформлять бумаги на запчасти и с первого взгляда заприметил Татьяну. Она сидела за конторкой, сосредоточенно выводя чернилами фамилии, и луч закатного солнца золотил её короткие волосы. Захар крякнул, поправил ворот косоворотки и подошёл.
— Здравствуйте. Мне бы бланк требования.
Таня подняла глаза, кивнула и протянула листок. Голос у неё дрогнул — слишком пристально смотрел механик.
— Вы, стало быть, местная?
— Местная. А вы — новый механик?
— Так точно. Захар Петрович.
Он начал заходить часто. То помочь бабушке дров наколоть, то починить расшатавшееся крыльцо, то принести Ксюше леденец в форме петушка. Девочка его не боялась, смеялась, когда он катал её на плечах, и звала «дядя Ха́р». Серафима Ильинична, познакомившись с Таней, отнеслась к ней по-доброму: «Слыхала я про тебя, девка, и скажу прямо — святая ты душа. Ребёнка чужого пригрела, а это дорогого стоит».
Однажды, в начале мая 1939 года, Захар чинил плетень у бабушкиного сарая, и Таня вынесла ему холодного квасу. Солнце пекло, пахло сиренью, где-то за рекой играли на гармони. Захар вытер пот со лба и вдруг сказал:
— Татьяна Степановна… Не могу больше молчать. Полюбил я вас. И Ксюшу вашу как родную приму. Выходите за меня.
