Истории из жизни
MAX ·
— Гражданин Лыткин Захар Тарасович, вы арестованы по обвинению во вредительстве и хищении государственной собственности!
Таня схватила ребёнка на руки и забилась в угол детской, за штору. Она слышала, как грохают ящики комода, как вылетают на пол книги, как вскрикивает Вероника, как глухо отвечает Захар Тарасович: «Вы ошибаетесь, это недоразумение…» Потом всё стихло. Директора увели.
Вероника стояла посреди разгромленной гостиной, прижимая ладонь к губам, и по щекам её текли беззвучные слёзы.
— Танюша… — прошептала она. — Ты видела? Что же теперь будет?
Таня ничего не ответила, только крепче прижала к себе испуганную Ксюшу. Она поняла одно: этот дом, эта жизнь рассыпались как карточный домик.
Следующие дни превратились в череду допросов. Веронику вызывали ежедневно, и возвращалась она серой, обескровленной, с дрожащими руками. Однажды Таня заметила на её запястье багровый след, но промолчала. А через три недели, в ночь на двадцатое ноября, пришли и за Вероникой.
— Жена врага народа, — бросил один из пришедших, заполняя протокол. — Подлежит изоляции.
Таня стояла в дверях детской, держа за руку полуторагодовалую Ксюшу, которая ничего не понимала и всё тянулась к матери. Вероника обернулась на пороге, нашла глазами дочь, и в этом взгляде было столько боли, что у Тани перехватило дыхание.
— Береги её, — хрипло сказала Вероника. — Прошу тебя, как родную.
И ушла, не обернувшись больше.
Квартиру опечатали через три дня, предварительно вынеся всё ценное. Таня успела собрать лишь небольшую котомку: свои вещи, Ксюшины распашонки да несколько рисунков Вероники — карандашные портреты дочери, которые валялись на мольберте и чудом не попали под опись. Соседка с четвёртого этажа, Фаина Аркадьевна, участливо взяла её за локоть.
— Девонька, ты сама-то кто этому ребёнку? Нянька? Вези её в приют, там хоть казённый паёк. Пропадёшь ведь с ней.
— Не пропаду, — глухо сказала Таня. — И в приют не отдам. Я ей вторая мать.
В отделении милиции, куда она пришла оформлять временную опеку, на неё посмотрели как на безумную. Но сирот в те годы было столько, что лишнего младенца никто не оспаривал. Тане выдали справку и предупредили: «Пока разберутся, числиться девочка будет при тебе. Но ответственность — твоя».
И Таня поехала обратно в Берёзовку.
Деревня встретила её колючим ветром и взглядами исподлобья. Два года отсутствия изменили многое. Председателя Михея Захарыча перевели в район, колхозом теперь заправляла бойкая бабёнка Марфа Лукинична, бывшая бригадирша. Кирилл, так и не женившийся, подался в город на торфоразработки. Братья Тани жили по-прежнему: Иван — в отцовском доме с женой и сыном, Пётр — во второй половине, с молодой супругой Настасьей. Когда Таня показалась на пороге с ребёнком на руках, мать, Дарья Матвеевна, охнула и прижала ладони к щекам.
— Доченька… Что ж ты натворила?
— Это не мой, мама. Это дочка моих хозяев. Их арестовали. Я не могла её бросить.
— Да знаю я, — мать всхлипнула. — Письма твои получали. Но люди-то что скажут?
Люди заговорили сразу. У колодца, у сельсовета, в очереди за керосином шушукались, перемывали косточки.
— Вернулась с приплодом! Говорит, чужая, а кто проверит? Может, сама нагуляла, пока по городам шаталась.
— Да она ж и сбежала-то из-за замужества. Видать, характер не сахар. А теперь с младенцем припёрлась — кому такая нужна?
— И девочка-то какая чистенькая, белёсая. Не наша порода, сразу видать. От семени вражьего, видать, плод.
Невестки, Антонина и Настасья, сразу упёрлись: нечего, мол, в доме вражеской дочке делать, и Танька пускай сама расхлёбывает. Даже отец, смягчившийся было при виде дочери, заколебался. Но тут вмешалась мать.
— Хватит языками трепать! — неожиданно громко, с надрывом выкрикнула Дарья Матвеевна. — Перед вами дитё малое, оно-то в чём виновато? Вы в церковь-то ходили, Бога вспоминали? А туда же — «вражеское семя». Тьфу!
