Истории из жизни
MAX ·
— Няня уже имеется. Медсестра — тоже. Мест нет.
— Одной няне тяжело с младенцами. Я помогать буду, я умею. В деревне троих вынянчила.
Директор задумался, пожевал губу и вдруг спросил:
— Вам сколько лет, Татьяна?
— Двадцать.
— Замужем?
— Нет.
— А родные?
— Здесь никого.
Лыткин откинулся на стуле, постучал пальцами по столу и после долгой паузы произнёс:
— Вот что, голубушка. У меня к вам иное предложение. Не в ясли, а ко мне в дом. Жена у меня художница, человек творческий, с ребёнком ей справляться трудно. Дочке осенью восемь месяцев исполнилось, Ксюшенькой зовут. Нужна помощница заботливая. Будете числиться при фабрике, а жить у нас, в отдельной комнате. Справитесь?
Таня опешила. Жить в городской квартире, с ванной и паровым отоплением, казалось несбыточной мечтой. Она, не веря своему счастью, закивала.
— Справлюсь, Захар Тарасович. Не сомневайтесь.
— Тогда одно условие. — Лыткин перешёл на шёпот. — Никто не должен знать, что вы работаете у меня дома. Для всех вы переведены в столовую. Договорились?
Таня снова кивнула. Ей было немного страшно, но любопытство и предчувствие новой жизни пересилили.
Квартира Лыткиных находилась в новом кирпичном доме на улице Челюскинцев, на третьем этаже. Просторная прихожая, кухня с белой плитой, гостиная с этажеркой, полной книг, и запах масляных красок — всё это ошеломило Татьяну. Жена директора, Вероника Феликсовна, встретила её на пороге, держа на руках девочку в кружевном чепчике. Вероника была молода, лет двадцати семи, с пепельными волосами, стянутыми в тугой узел, и внимательными синими глазами. Никакой манерности, ни тени превосходства — она улыбалась открыто и, казалось, искренне обрадовалась новой помощнице.
— Какая вы молоденькая! — всплеснула она руками. — Я думала, придёт женщина в годах, а тут совсем девочка.
— Мне двадцать лет, Вероника Феликсовна. И опыт имеется — я братьев младших растила, — робея, ответила Таня.
— Ну, тогда проходите. Вот Ксюшенька, наша радость.
Малышка, пухлая, голубоглазая, доверчиво потянулась к Тане и ухватила её за палец. И в этот миг что-то перевернулось в душе девушки. Она вдруг почувствовала, что этот ребёнок станет частью её судьбы.
Первые недели Таня осваивалась. В её обязанности входило кормить Ксюшу кашкой, купать в маленькой оцинкованной ванночке, гулять с коляской по аллеям парка, стирать пелёнки и следить, чтобы в доме был порядок. Вероника оказалась женщиной лёгкой и щедрой. Она вытащила из гардероба свои платья — креп-жоржетовое, шерстяное, ситцевое в цветочек — и велела Тане мерить.
— Мне они уже тесны, а на твоей фигуре будут сидеть идеально. Бери, не стесняйся.
— Да как же, Вероника Феликсовна… Это же дорогие вещи.
— Бери-бери. Красивая девушка должна красиво одеваться. А волосы твои — такая роскошь, коса до пояса. Хочешь, я тебя к своему мастеру свожу? Сделаем модную стрижку.
Таня краснела, отнекивалась, но Вероника всё же отвела её в парикмахерскую на Советском проспекте. Там пахло одеколоном и жжёным волосом, а зеркала были огромными, в золочёных рамах. Когда с плеч Тани упала остриженная коса и мастер уложил волны, девушка не узнала собственного отражения. Из зеркала смотрела не деревенская простушка, а юная горожанка с тонкими чертами лица и загадочным блеском в глазах.
— Вот теперь совсем другое дело, — улыбнулась Вероника. — Таня, ты прелесть.
Жизнь в доме Лыткиных текла размеренно. Захар Тарасович пропадал на фабрике допоздна, иногда возвращался хмурый, запирался с женой в спальне и о чём-то говорил вполголоса. Таня никогда не прислушивалась — ей хватало своих забот. Но однажды вечером, в начале ноября 1937 года, тишина разорвалась страшным грохотом в дверь.
Забарабанили кулаками так, что задребезжали стёкла в серванте. Ксюша проснулась и заплакала. Захар Тарасович, бледный как полотно, накинул халат и пошёл открывать. В прихожую ввалились люди в кожаных куртках и фуражках. Воздух наполнился чужими, резкими голосами:
