Истории из жизни
MAX ·
Но никто не пришёл. Поезд прогудел, лязгнул сцепками, и она ступила на подножку вагона, пахнущего углем и прелой соломой. Проплыли мимо станционные фонари, потом чернота лесов, и девушка, прижавшись к окну, впервые за день выдохнула свободно.
В Ново-Никольск прибыли на рассвете. Город встретил её грохотом трамваев, кирпичными громадами корпусов, стелющимся над крышами дымом заводских труб. Таня шла по мостовой, озираясь, пока не наткнулась на доску объявлений: «Прядильно-ткацкой мануфактуре „Северный луч“ требуются ученицы прядильщиц и ткачих. Предоставляется общежитие». Она переспросила дорогу у тётеньки с корзиной белья и уже через час стояла у ворот проходной.
В отделе кадров хмурый мужчина в сатиновых нарукавниках долго вертел её документ, глядя поверх очков.
— Деревенская? В колхозе состояла?
— Не состояла, — твёрдо ответила Таня.
— Ну и ладно. Нам руки нужны. Ученицей возьмём, пока разряд не сдашь. Кормёжка в столовой, общежитие в четвёртом бараке. Не балуй.
Так Татьяна Снегирёва стала работницей мануфактуры. Её поселили в комнате на восемь коек, где уже жили три такие же вчерашние крестьянки. Девицы оказались бойкие: круглолицая хохотушка Настя Ковригина, степенная, рассудительная Клавдия Рябинина и тоненькая, похожая на тростинку, Маргарита Гусева. Всех их привела в город нужда или, как у Тани, бегство от навязанной судьбы.
Работа на фабрике поначалу оглушала: неумолчный грохот станков, мелькание челноков, запах машинного масла и сырой пряжи. Но руки у Тани оказались ловкие, глаз острый, и уже через месяц мастер перевёл её из учениц в подручные прядильщицы, а ещё через полгода поставил к отдельному станку. Девушки сдружились быстро, делились последним куском сахара, по вечерам пили морковный чай и рассказывали друг другу свои истории.
— А я бы не сбежала, — призналась как-то Настя, когда Таня поведала о Кирилле и отцовском сговоре. — Страху бы не хватило. У меня тятенька, бывало, ремень снимет — я в обморок. А ты смелая.
— Какая там смелость, — отмахнулась Таня. — От отчаяния это. Если б осталась, сломали бы.
— И правильно, — вставила Клава. — Сейчас не старое время, чтоб силком замуж тащить. На то и Советская власть, чтоб женщину уважали. Людии общество
Маргарита только вздыхала, вспоминая своего жениха, уехавшего на стройку в Магнитогорск и не приславшего ни одного письма. Таня её утешала, но сама о замужестве не думала — рана от побега ещё саднила, и всякая мысль о мужчинах вызывала глухое раздражение.
Шёл 1935 год. По субботам, когда смену отпускали раньше, девушки прихорашивались и шли в клуб фабрики: там ставили спектакли драмкружка, крутили немое кино под баян, устраивали танцы. На одном из таких вечеров Таня познакомилась с чернявым парнем — Гришей Дроздовым, приезжим из деревни, который работал наладчиком станков.
Он красиво ухаживал: приносил ириски, читал вслух газету, звал гулять в городской парк. Но, когда он заговорил о свадьбе, Таня испугалась. Ей показалось, что Гриша так же, как и отец, хочет запереть её в доме, в быте, в вечных заботах. Они поругались, Гриша уехал в другой цех, и больше она о нём не слышала.
А потом её жизнь сделала крутой поворот.
Осенью 1936 года при фабрике открыли ясли. Директор, Захар Тарасович Лыткин, человек лет сорока пяти, с умным, чуть усталым лицом и привычкой говорить тихо, объявил, что молодые матери смогут кормить младенцев, не покидая территории. Под ясли отвели флигель возле столовой, наняли медсестру и нянечку. Татьяна, услышав об этом, вдруг почувствовала острую тоску по возне с малышами. В деревне она нянчила племянников, детский смех был ей дороже станка. Она записалась на приём к директору.
Кабинет Лыткина был обшит дубовыми панелями, на стене висела карта СССР и диаграмма роста производства. Сам Захар Тарасович сидел за столом, перебирая бумаги, и поднял на вошедшую девушку взгляд светлых, чуть прищуренных глаз.
— Слушаю вас, Снегирёва.
— Я насчёт яслей, Захар Тарасович. Возьмите меня няней. Очень прошу.
