Истории из жизни
MAX ·
Отец велел идти под венец с нелюбимым, и она сбежала из деревни в одну ночь, оставив лишь записку на столе. А через три года вернулась в родной дом с чужим ребёнком на руках
1934 год.
— Значит, порешили мы с Михеем Захарычем. Быть свадьбе меж тобой и Кириллом. Такую свадьбу справим — вся Берёзовка на двадцать лет запомнит! — отец, Степан Егорович, со стуком поставил на стол пустую кружку и огладил ладонью усы, глядя на дочь победно.
Татьяна замерла с ложкой в руке. Бульон из-под пельменей тонкой струйкой стекал обратно в миску. Она перевела взгляд на мать, надеясь найти в её лице хоть тень сомнения. Дарья Матвеевна опустила глаза, перекрестилась на икону в углу и ничего не сказала.
— Тятя, вы это бросьте. Я за Кирилла не пойду. Душа не велит.
— А душа у тебя чего, особого устройства? — Степан Егорович нахмурился и даже привстал, упираясь кулаками в столешницу. — Ты погляди на неё: не велит душа. Да Кирилл — парень первый на селе, не кривой, не хромой, непьющий. Отец его не последний человек, сами знаете, Михей Захарыч «Искру» с самого становления ведёт, и колхоз в передовиках ходит. В позапрошлом году град у всех поля выбил, а у нас амбар полон. По осени в районной газете пропечатали. А ты — «не пойду».
— Хороший парень, никто не спорит, — Таня положила ложку и поднялась. — Только не по сердцу он мне. Я с ним и словом-то за всю жизнь едва перемолвилась, а вы меня враз под венец.
— Ничё, наговорятся. — Степан Егорович стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули миски. — Слово мое решающее. Через седмицу сватовство.
Татьяна глянула в окно. Там, за мутным стеклом, покачивалась на ветру голая берёзовая ветка, и небо было серым, словно пепел. Девушка чувствовала, как внутри поднимается холодная, отчаянная решимость. Не впервой ей перечить отцу, но впервые — в таком важном деле. Она знала нрав Степана Егоровича: если упёрся, не своротишь. Но и она не из тех, кто без боя сдаётся.
Через неделю родители засобирались в районный Покровск — сдавать отчётность по молоку и закупать железо для кузни. Отец работал бригадиром полеводов, мать звеньевой на молочной ферме, и отлучка предстояла на два дня. Братья, Иван с Петром, с утра ушли на дальний покос, за реку.
Таня, проводив подводу до околицы, вернулась в избу, села на лавку и долго смотрела на фотографическую карточку в рамке — там она сама, три года назад, с куклой в руках, ещё девчонка. Потом резко встала, выволокла из-под кровати старый фибровый чемодан. Деньги, что отец прятал в жестянке за печкой, она трогать не стала — взяла лишь свои, скопленные на ярмарке с продажи вышитых рушников, да колечко серебряное, подаренное крёстной на совершеннолетие.
Сложила в узелок два сарафана, шерстяную кофту, иголки с нитками, каравай хлеба, завернула пяток варёных яиц, кусок свиного сала. Из комода достала метрику — документ, удостоверяющий личность, голубоватую бумажку с водяными знаками. Ей недавно восемнадцать сравнялось, в колхоз она ещё не вступила: тянула, мечтала о курсах счетоводов в городе.
На клочке обёрточной бумаги вывела химическим карандашом: «Не ищите. В деревню не вернусь. Кирилловой женой не буду. Живу в городе, работаю. Простите, коли сможете. Таня».
Прижала записку солонкой к столу, оглядела избу — и, подхватив узел, выскользнула за дверь. Шла не дорогой, а огородами, потом нырнула в осинник, где тропа убегала к старому тракту. Сердце колотилось о рёбра, но шаг был твёрд. Она точно знала: назад хода нет.
Пятнадцать вёрст до станции она отмерила за полдня, лишь однажды остановилась у ручья попить и перемотать сбитую портянку. На станцию Покровск пришла, когда солнце уже клонилось к закату. До областного города, Ново-Никольска, поезд отправлялся в час ночи. Таня купила билет в общий вагон и спряталась в зале ожидания за спинами крестьян с мешками. Каждый раз, когда открывалась дверь, она вздрагивала и вжимала голову в плечи: казалось, что сейчас влетят братья, закрутят ей руки за спину и увезут обратно, под отцовский кулак.
